Очередная привычка

— А я ведь никогда не подозревал, что ты любил так много раз. — В этой тьме пустой комнаты со стороны двуспальной кровати разнёсся мужской голос, уже смирившийся голос, будто у человека, который привык к разбитым сердцам и ноющей душе. Она и сейчас ныла, скреблась по сердцу, но этой лёгкой улыбке было всё равно. — Получается, я лишь твоя очередная привычка. Очередная привычка среди ещё десятерых таких же.       Чуя застыл в дверном проёме, так он был похож не на человека, а больше на каменную статую где-то на территории кладбища. Его расслабленные глаза даже расширились – признак функционирования в этой неподвижной фигуре в ночи холодной квартиры. Эти чёрные зрачки смотрели на знакомую фигуру, лицо освещено ярким холодным светом сенсорного телефона в руке. Не телефон Дазая. Свет телефона Дазая тёплый и приглушённый, такой, который подходит его болезненным глазам. В его руках телефон Чуи, открыт мессенджер, десятки переписок с входящими уведомлениями от давно разблокированных номеров тех самых привычек Чуи, а Дазай – лишь одна из них, одиннадцатая. Оказывается, Чуя слишком зависимый, слишком нуждающийся в тесном контакте кожи и соприкосновении душ, и не важно, какой человек это будет. Дазай сделал свой вывод. — Не говори глупостей, Даз. Не выставляй меня, как какого-то наркомана, нуждающегося в отношениях. — В этой темноте раздался голос, такой уставший, резкий и хриплый из-за сигаретного дыма, что Дазай невольно сжал своей израненной рукой телефон своего когда-то парня. Колкая боль пробежала по пальцам, словно по марафону, но даже одна слезинка не сделала также по щеке. — Отдай телефон, тебе нечего в нём смотреть. Мы клялись, что не будем лезть щипцами в души друг друга.       Пересечение взглядов, усмешка, освещённая холодным светом на лице Дазая, и поджатые искусанные губы Чуи, сжатые до боли в тонку линию, что аж неприятно защипало. Атмосфера не такая, которой можно позавидовать, её лучшей сразу разрушить, словно ненужную посуду об пол холодной кухни, где они обычно курили дешёвые сигареты и распивали алкоголь по акции. Эти бутылки до сих пор валялись без надобности в мусорном ведре, а эти пустые смятые пачки сигарет нетронутыми лежали на столе кухни, будто какой-то символ потерянного времени и сожалений об их знакомстве. — Моя память свежа, я помню эти клятвы в бреду алкоголя. Впервые я не пожалел о своих поступках, не пожалел о том, что раскрыл тайну, которая долгое время пряталась за спиной с ножом. — Дазай вздохнул, так тихо и смиренно, что после этого откинул телефон куда-то на холодные подушки кровати. Телефон больше их не освещал, только голоса, звук приглушённых дыханий и едкий запах сигаретного дыма от потрёпанной тёмной куртки Чуи. С того дня пьяных клятв он возненавидел этот запах своими лёгкими, от него щипали глаза и сушило горло, словно при жаре плюс тридцать.— Забирай телефон, тебе такие интересные фотографии присылали, прям сиди и удовлетворяй себя.       Рыжие брови Чуи неосознанно поползли вниз, в такой непроглядной темноте этого видно не было, но по этому его знакомому молчанию возможно легко распознать все эмоции. Всё на ладони, всё на глазах, всё как открытая старая книга, съеденная книжными червями. Похоже эти черви добрались не только до книг, но и до глубины души, потому что ощущение, будто едят изнутри. Едят их обоих. А эти слёзы за ветер на протяжении полугода – знакомая картина, которая не тронет своей поверхностной глубиной потемнешее сердце Дазая, и он больше не сотрёт эти солёные слёзы с гладкой кожи щёк Чуи своими израненными подушечками пальцев.       С того дня пьяных клятв он возненавидел воду из гетерохромных глаз. Таковы были глаза Чуи, которым нужен контакт, которым нужно тепло и одновременно холод, на которых наворачивались несколько литров пролитых слёз. — Было бы лучше, если б тебя не встретил. Я бы дал себе три шанса на осмысления этого, но мне хватило одного. — Дазай усмехнулся, тихо, но Чуя всё расслышал, слух его ни разу не подводил, особенно в такой тишине. Пальцы рыжеволосого сжали очередную пустую пачку сигарет в кармане потрёпанной куртки, а эти гетерохромные глаза будто бы сдулись и приобрели вид тонкой щёлочки приоткрытой двери. — После этого я точно тебе в душу не полезу. И раз я привычка, то у тебя наверное зависимость, но даже зависимость уходит и поэтому не будет как раньше.       Чуя не открыл свой рот, не сказал свои слова, которые могли бы запечатлеться в душе каждого, как большое пятно неотмываемой краски на одежде. Но это молчание – ещё большее пятно с неприятным запахом в комплекте, запах отвратительный, хочется уйти, да подальше, да навсегда. Тонкие щёлочки гетерохромных глаз Чуи закрылись, погружая того в ещё больший мрак, чем до этого был. Зато мысли пробегали настоящий марафон на территории его сознания, словно хотели запутать его в этой паутине и свести к одному. К безумству. От потери своей очередной зависимости.