Капитуляция

      Лангрис просыпается поздно ночью, и о рёбра гулко стучит сердце, сдавшееся тревоге и страху. "Глупо бояться. Ты же знаешь, что всё в порядке", – твердит разум, старается критически мыслить, но, увы, бесполезно. Сколько бы ни прошло времени, полутьма комнаты и оцепенение тела пугают так же, как и в первый раз.       Вдох. Выдох. Не помогает: дышать тяжело. Это длится жалкие секунды, иногда – несколько минут, но каждый раз словно вечность. И каждый раз он пробует закрыть глаза, чтобы не видеть несуществующего, но не слышать не получается. А вечность проходит. Она всегда проходит, но только тогда приносит с собой облегчение, ведь это и правда были лишь секунды. Самые долгие секунды в его жизни.       Он поворачивается на бок, глубоко и медленно дышит, чтобы тревожное сердце хоть немного не глушило, открывает глаза и смотрит в окно, за которым плотные облака отражают огни города. Узнает кто, что он испугался моросящего дождя – поднимет на смех.       От того, чтобы поддаться желанию свернуться в клубок и накрыться одеялом с головой, останавливает лишь...       – Ты не рассказывал об этом.       – А должен был?       Отвратная первая ночь вместе, если честно. В последние дни он едва спал, подозревал, что паралич достанет его именно сейчас, но очень хотел, чтобы об этом не знала ни одна живая душа. Стоило догадаться, что мистер я-лучше-всех-во-всём окажется лучшим ещё и в чутком сне.       Утешать и говорить нужные в сложных ситуациях вещи – совсем бесполезные, на деле, лишь раздражающие – он, правда, не умеет совсем, не его конёк – Лангрис за это благодарен. Терпеть не мог, когда его пытались успокоить. Всегда навевало неприятные воспоминания о дурном младшем брате.       Зачастую, если у Юно не находится нужных слов, то он ничего и не делает. То ли не считает нужным, то ли просто не знает, стоит ли что-то сделать. Лангрис до сих пор не понимает, но привык к этому. Но так бывает не всегда. Как и сейчас.       Ощущать чужое тело вплотную к себе очень странно, очень непривычно и очень жарко. Ощущать, как обнимают, – ещё хуже, лучше бы Юно ничего делал, как обычно, знает же, что теперь не получится делать вид, что всё в порядке. А иначе Лангрис не умеет. Не получается.       – Не пытайся меня...       – Я привык спать с мягкой игрушкой.       Если Юно хотел, чтобы у Лангриса не нашлось слов для контратаки, – что ж, у него получилось. И оба знают, что он очень глупо и плохо врёт, но даже в такой идиотской лжи его переспорить невозможно, безопаснее и проще сдаться. Лангрис сдаётся. Убеждает себя, что пререкаться у него сейчас просто нет сил. Тоже очень глупо и плохо врёт.       В полудрёме хочется найти чужую ладонь, но Лангрис останавливает себя на полпути, изо всех сил, то ли по привычке, то ли из-за врождённой упёртости, не поддаётся сиюминутным желаниям. Зато им поддаётся Юно, и снова кажется, будто в голове внаглую копаются, хотя всё, что хочется скрыть и спрятать, для этого парня лежит на поверхности. Ну ей-богу. Как же он иногда – всегда – невыносим.       Всегда казалось, что у Юно должны быть холодные руки, чёрт знает из-за чего. Возможно, из-за его кажущейся холодности в отношении к другим. А оказалось, что холодные руки у Лангриса. Не сейчас: сейчас сердце всё ещё стучит как бешеное и ещё быстрее гонит кровь по телу, сейчас почти жарко. Но он всё равно позволяет Юно сплести пальцы и прижаться лбом к макушке.       – Спокойной ночи.       Лангрис не отвечает.