Solitude

***

Россия тяжело вздыхает, выпуская из лёгких серый сигаретный дым. Он обращает взор к небу, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Неповторимые непохожие друг на друга снежинки медленно покрывают крыши домов, асфальт и головы гуляющих по улице людей. Толпа гудит, машины сигналят друг другу, даже уличные животные не могут найти себе место — все торопятся по своим делам. И смех резвящихся маленьких мальчиков и девочек раздаётся вдали на детской площадке. Русский тушит сигарету носком ботинка, хмурится и идёт дальше. Он искренне любил зиму. Её утренний морозец, щиплющий щёки, её сказочные снежные узоры на окнах, калейдоскоп мерцающих в свете фонарей снежинок, иней на земле. Но воспоминания из детства, полные радости и счастья, так и кружились перед глазами, портя весь настрой. Счастье так и осталось печальным «приветом» из прошлого. Когда-то он был таким же маленьким ребёнком, беззаботным и наивным. — Ням! — маленький Россия вздрагивает от контраста горячего языка и холодной льдинки. Ушанка лезет на глаза, а длинный шарф, обмотанный вокруг шеи несколько раз мешает, но русскому мальчику ничего не мешает наслаждаться хорошей зимней погодой. Ловить снежинки ртом было довольно веселым занятием, пока в спину предательски не прилетел снежок. — Догоняй! — смеётся Германия, уворачиваясь от летящего в ответ снежного кома. Смех вызывает не столько зимняя забава, сколько вид паренька, одетого в несоразмерно большую шубку, мешающую полноценно двигаться. Разница в росте и в возрасте в два года явно играют в пользу немки, однако стоит отдать мальчику должное. Россия очень сильно старается попасть по своей движущейся цели, пусть и всё, что у него пока получается, это спотыкаться об собственные валенки и кричать «Нападение!». — РСФСР, домой пора! — зовёт его один из старших братьев, заставляя мальчика мгновенно остолбенеть и обернуться на голос. Тот быстро забывает про прежнюю забаву и подругу. — Прости, мне надо бежать! Пока! — молниеносно ретируется мальчик, чуть не забыв про прощание. — А...пока... — только и успевает сказать Германия вслед быстро удаляющейся от неё фигуре. Россия невольно встряхивает головой, пытаясь отвлечься. Погружаться в глубокие думы сейчас явно ни к чему. Детство закончилось слишком быстро. Множество мрачных событий нанесли свой урон моральному состоянию русского. Сильнее всего на психике парня отпечаталась смерть отца и полное безразличие братьев и сестёр в его сторону. Они выросли в мгновение ока. Птенцы улетели из распавшегося гнезда, совершенно позабыв друг о друге. Воспоминанием о беззаботных временах служила старая потёртая ушанка. Временами он вспоминал и о зимних прогулках вместе с дорогой подругой. Её звонкий голосок родом из детства по сей день эхом раздаётся в голове. В тот момент Германия стала его лучиком света в тёмном царстве, той, кто вытащила его из затяжной депрессии, помогла пройти сложный этап в жизни и уверенно встать на ноги. Наверное, именно в этот момент он и впервые почувствовал нечто большее, чем простую благодарность и дружескую привязанность. Однако со временем детские чувства утихли, и держаться за отношения они оба попросту не видели смысла. Не было скандалов, ссор и конфликтов в момент расставания. Не было ничего. Абсолютно ничего. — Любовь творит людей, а люди творят любовь. Такова система, дорогой. И не нам её менять, — последнее, что сказала Германия перед уходом. Щелчок дверного замка — и полная тишина, повисшая в квартире, погружающая её в полное одиночество. Россия не останавливал её. Выбор seine Seele он уважал всегда, как тяжело бы не приходилось принимать его. Надежда на возрождение каких-либо отношений умерла в тот же миг. Хотелось верить, но веру Германия унесла вместе с собой. Смотреть на веселящихся в период новогодних праздников людей было довольно сложно. Проходить те места, в которых когда-то они были счастливы, сохраняя равнодушие, просто невыносимо, поэтому Россия принимает простое и достаточно объективное решение: убраться от этих мест подальше хотя бы на неделю. Тем самым подальше стала столица Дании.

Верьте.

Человеку необходима вера для существования.

В Бога, в новогоднее чудо, в завтрашний день, в любовь, в себя.

Человек не может существовать без веры.

Смотреть на счастливых людей по сей день кажется невыносимым. Они словно издеваются над израненной душой, улыбаясь надменно и искусственно. Становится холодно — и даже глинтвейн не способен согреть изнутри. Провести праздник на скамейке по среди парка сейчас не кажется такой уж ужасной идеей. Лишь бы подальше от всех. Россия откидывается на деревянную спинку, выдыхая клубы пара изо рта. В детстве почему-то представлялось, что он, как и отец, курит сигареты, а белый пар на самом деле был сигаретным дымом. И если раньше это занятие приносило удовольствие, то теперь некогда любимая игра не удостоилась даже лёгкого смешка. «Парк, дальняя скамейка, снегопад и морозная новогодняя ночь, — думается ему. — Это и есть одиночество?» Цокот каблуков раздаётся где-то вдали, разрезая повисшую в заснеженном парке тишину. Россия, погрязший в собственных мыслях, личинками грызущих разум, совершенно не обращает внимание на источник шума. Темноволосая девушка в белом пальто касается плеча русского парня. Тот нехотя поднимает голову, смотрит с недоверием: ласковая улыбка сбивает с толку. Секундная замешка — и всё же срывается. — Не уходи... — Россия не кричит, не слёзно умоляет, лишь едва слышно шепчет одними губами постыдную в какой-то степени просьбу. Боится спугнуть признанием в своей мимолётной слабости. Он оплетает руками тонкую талию, уткнувшись головой в живот немки. Так ему намного спокойнее. — Не переживай. Я с тобой, — нежные ладони аккуратно гладят светлые волосы, смахивая с них налетевшие снежинки — Россия едва ли не котом мурчит. Заботливая улыбка вновь озаряет лицо Германии. — Не думала, что всё же удастся увидеть тебя здесь. — Ты без перчаток, — отрешённо подмечает парень, подставляясь под прикосновения. Он прекрасно знает, как тяжело немке преодолеть фобию, и понимает какой же это серьёзный сейчас для неё шаг. И несмотря на табун одинаковых по степени мыслей в голове, одна из них всё же звучит громче остальных: такие касания гораздо приятнее. Германия запрокидывает голову, рассматривая навесные украшения, мерцающие множеством разноцветных лампочек. Синие, белые, золотистые, фиолетовые — они переплетаясь создают причудливые узоры. «Словно звёзды», — думает она про себя, продолжая гладить русского по голове. Они так и стоят какое-то время, не проронив ни слова. Наслаждаются присутствием друг друга, совершенно не слыша шум гудящих перед праздником улиц. — Ich liebe dich. Ich liebe dich so sehr... — Россия сильнее сжимает девушку в своих объятиях, словно опасаясь, что она растворится белым туманом прямо на глазах, обрекая его на полное одиночество. Признаётся сам от себя того не ожидая, однако нужные слова сами так и рвутся наружу. Россия не хочет отпускать последнюю надежду. Всё отдал бы, лишь бы замедлить время, застыть в этом моменте навсегда двумя слившимися воедино ледяными статуями с горящими алым пламенем сердцами. — Ich weiß, — фраза тёплым дыханием остывает на бледных губах России, едва Германия наклоняется к парню ближе. Его зрачки расширяются, а дыхание учащается. Русский не спрашивает, почему она это делает. Не хочет услышать ответ, которого больше всего опасается. «Ich liebe dich auch», — звучит почти шёпотом перед тем как Германия слегка поддаётся вперёд, позволяя им слиться в аккуратном поцелуе. Россия остаётся в секундном замешательстве, пытаясь осознать случившееся. Вероятно, они помирились? Ещё секунда уходит на то, чтобы дать себе разрешение и прильнуть к любимым губам с новой силой. Он не напирает, аккуратно и заботливо ведёт в сложном танце, позволяя обоим вновь привыкнуть к давно забытым ощущениям. Сколько он не касался её? Год? Может быть два. Слишком долго. Невыносимо. Всё кажется таким неважным и ненужным в этот момент. В Новый год сотни улиц озарятся светом ярких огней салютов. Звонкий смех и широкие улыбки придут в каждый дом, все забудут о разногласиях хотя бы на один вечер и позволят себе быть счастливыми в новогоднюю ночь. На одной из улочек Копенгагена две души смогли найти друг друга спустя долгие годы разлуки. Они вновь обрели что-то важное. Что-то, что никогда больше не смогут отпустить.