то, что под сердцем

В глазах Анны Лэйн красива всегда. Задумчивая и рассеянная, увлеченная и заинтересованная, спокойная и злая – Лэйн восхитительна в любом своём настроении, в любом амплуа, в любой одежде: как бы девушка не вырядилась, как бы не собрала волосы, она всегда – так или иначе – будет притягивать внимание. Даже взгляд серых, словно туман, стоящий над городом глаз невольно цепляет своей таинственностью, стоит лишь взглянуть в них разок. Если у других глаза – это зеркало души, то глаза Лэйн – неизведанность. Кто знает, что может скрываться в тумане? Может, там тёмный, дремучий и непроходимый лес, где несчастного, посмевшего забрести в него, заживо сожрут озверевшие от голода животные; а может, там пропасть, бесконечная и тёмная, сулящая быструю, но безумно страшную в последние мгновения гибель от падения. Несколько секунд – и ты погиб, разбившись об острые каменистые выступы. Анна не могла знать, что скрывает в себе взгляд Лэйн. Что скрывает в себе её душа. Что хранит под собою её сердце. Поговаривают, что ничего. Один из солдатов однажды обмолвился, что «эта девчонка пуста, как сосуд от вина, да и пользы от неё немногим больше». Ему, как он рассказывал, не понравился её взгляд – пустой и отрешенный, усталый и ничего не выражающий. Анна, краем уха услышав столь странные, но явно пренебрежительные нападки в сторону своей подруги, сжала зубы и процедила сквозь них нечто едкое, прямо-таки смердящее токсичностью, при том совершенно не надеясь быть услышанной. Можно сказать, выразила пассивную агрессию без желания разжигать конфликт. Однако, к счастью или сожалению, солдат её услышал – колкое замечание Анны получило не менее колкий ответ, что, очевидно, перетекло в вялотекущую стычку, непосредственная причина которой в тот же самый момент упрямо заседала в их общей с Анной комнате, мирно строча заметки в записной книжке. Лэйн, яро увлеченной расшифровкой книги, было совсем невдомёк, что в ту же минуту Анна заступалась за неё, рискуя собственной репутацией и местом в отряде. Ради чего? Анна и сама не сможет ответить на сей вопрос. В тот момент она не думала над этим: злость на совершенно чужого ей человека, посмевшего задеть её подругу, овладела девушкой, затуманила разум… Лишь после, под суровым и колючим взглядом глаз Дмитрия, она задумалась о мотивах своих действий. Задумалась, впрочем, ненадолго. Отмахнулась от этих мыслей, как если бы они являлись надоедливой мухой. Мол, заступилась – и ладно. За время, проведенное бок о бок, Лэйн стала для неё не только ближайшим другом, на помощь и поддержку которого всегда можно рассчитывать, но и своеобразным завуалированным вдохновением, оплотом верности своему делу и порой излишнего трудолюбия, в некотором смысле олицетворением упорства и гордыни. Эти качества, правда, изводили и изматывали криптографа: Анна множество раз становилась свидетельницей того, как девушка беспокойно дремала, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки, засыпая, по-видимости, вскоре после своего стабильного, как зима в Роткове, и беззаботного, как концовки детских сказок «я еще немного посижу», что заканчивалось для неё всякий раз одинаково – Лэйн засыпала, отключаясь от усталости прямо за неудобным столом в библиотеке, кресле в общей гостиной, на кухне или на полу у камина. Всякий раз сердце Анны вздрагивало, расходясь в силе и скорости своего ритма, когда она осторожно, безумно боясь испугать находившуюся на грани меж сном и реальностью Лэйн, подбиралась к ней, памятуя об уж слишком чутком её сне, и принималась легонько, без всякого нажима поглаживать её по плечу, шепча что-то о том, что место, ставшее той постелью, явно ею не является. Всякий раз Анна протягивала руку помощи, помогая подняться, позволяла опереться на своё плечо, и отводила сонную и едва ли осознающую происходящее девушку в их общую комнату, укладывала в постель, накрывала одеялом... То был неприкрыто нежный, подчёркнуто дружеский жест, что нёс в себе лишь желание помочь, обеспечить близкому по духу и несчастью человеку хоть толику комфорта, насколько это возможно в условиях, где мир рушится, исчезая и не торопясь выстраиваться заново, восстанавливаясь на прежнем месте. Простая, по-светлому наивная опека. Незаметная, словно из тени. Лэйн действительно доставляла великое множество проблем как самой себе, так и всему отряду. Ни у кого не было желания приглядывать за неугомонной, упёртой и не пойми на что настроенной девчонкой, чей потенциал к занятию криптографией был, безусловно, велик, однако это не означало, что она может похвастаться чем-то ещё. Лишь однажды Анне пришлось напрямую контролировать Лэйн – в её первый день здесь. И уже тогда ей стало понятно, что та не потерпит контроля: всего за пару минут нахождения в уборной Анна оказалась заперта в туалетной кабинке, а Лэйн – снаружи, на неком подобии небольшого кладбища близ поместья. Анна лишь тяжело вздыхала, выбираясь наружу через верх кабинки. И вправду неугомонная. Уверенно пробираясь по бесконечным сугробам, что доставали едва ли не до колен, Анна чувствовала, что за девушкой, свалившейся из неоткуда, следует понаблюдать. Не так открыто, как в этот раз. Предполагала, что за нею совершенно точно нужен будет глаз да глаз. Знала, что Дмитрий более не отдаст ей подобного приказа – она в первый и последний раз жестоко облажалась, позволив новенькой закрыть себя в кабинке и исчезнуть; благо, та ушла недалеко – у мемориальной плиты, на чьей поверхности было выгравировано её собственное имя, на корточках сидела Лэйн. Нашлась – чего и следовало ожидать. Было очевидно, что, узнав о своей предполагаемой кончине трехлетней давности, она побежит сюда, дабы удостовериться в словах генерала. Да и отсюда Лэйн вряд ли сбежит: судя по ничего не выражающему взгляду, она пребывает, в лучшем случае, в состоянии шока. Анна вздохнула, всего на минуту отвернувшись к другой плите. Провела взглядом по выбитым на камне строчкам – имени и дате смерти её отца. Остаток того дня пролетел быстро, как один час: краткий, малоэмоциональный разговор, наручники, снежный завал, церковь, суровый взгляд Каина, книга – и Анна в очередной раз уверила себя, что за Лэйн определённо нужен пригляд. Пристальный и цепкий, но не навязчивый и открытый. Приказ о введении в кровь Лэйн препарата, действующего, как наркоз, последствия воздействия которого могут быть крайне критичны для ослабшего организма, прозвучал, как страшный приговор. Первое, что пришло в голову Анны, было мыслью о том, насколько это опасно. Второй – что она не будет в этом участвовать. Она не полезет в чужую голову без согласия её обладательницы. Разум твердил, что это необходимо, как минимум, для безопасности отряда, для безопасности её самой, в конце концов, тогда как пальцы предательски дрожали, упорно придерживая место с введенным в вену катетером-бабочкой – лёгким и не ощутимым под кожей. Уже тогда Анне казалось, что они поступают неправильно. Уже тогда её несильно, ненавязчиво касалось чувство вины. Слабое, но поганое и противное до стиснутых зубов, оно скребло по сердцу, словно зубцы вилки по поверхности чистой тарелки. Она выполняла приказ, но ярая человечность, не покинувшая её за годы, что минули с начала апокалипсиса, упрямо давала о себе знать. Было совсем не страшно заметить в глазах Лэйн осуждение. Более того, Анна была готова увидеть, как туманный, всегда такой безразличный взгляд станет разочарованным, злым и полным чрезмерного осуждения в сторону её персоны. Знала – такое не прощается, каковы бы не были мотивы. Такое подрывает всякое доверие, порождает страх, и, вероятно, даже ненависть. В тот же вечер, когда Анна забралась в постель по соседству, она ждала чего угодно: криков и оскорблений, упреков и вопросов, злостных угроз; ждала, что Лэйн, в чьё сознание самым бесцеремонным, пусть и достаточно осторожным образом старались вторгнуться, обрушит всё свое негодование на неё, Анну. И будет, на самом деле, в этом права, пусть всё произошедшее и было в какой-то степени правильно. Во всяком случае, в теории. Всё-таки история её появления в отряде полна множеством тайн и несостыковок, окроплена кровью и окунута в боль. Им нужно было проверить, можно ли ей доверять. Необходимо узнать, причастна ли Лэйн к пропаже Ника. Знает ли больше, чем говорит. Но Лэйн промолчала. Отвернулась к стене, даже не взглянув на Анну, чьи брови от искреннего изумления невольно поползли вверх. Поджала ноги, подобрала поближе подушку и накрылась одеялом с головой, словно обиженный ребёнок, выставляющий свою обиду напоказ, демонстрируя полное избегание. После воспоминаний о пугающем, жутком крике, вырвавшемся из груди девушки сразу после потери контроля над её же сознанием, подобное поведение едва ли не умиляло. Казалось, что всё встало на свои места. Однако в голове Анны возникла новая пометка, начерканная воображаемым карандашом на такой же воображаемой бумаге: извиниться перед Лэйн.

* * *

Анна с явным недовольством ловит на себе ледяной взгляд сощуренных глаз, взирающих на неё с порога комнаты. Она сразу узнала его, даже не оборачиваясь, не всматриваясь в темноту. Каин молча стоял в дверях, склонив голову, но не предпринимал попыток зайти, или же, напротив, выйти. Он попросту застыл, словно каменное изваяние, с наигранным интересом наблюдая за каждым движением девушки. Как будто ожидал приглашения. – Каин, она спит, – та устало вздохнула, укрывая спящую подругу одеялом, а после потянулась за вторым, – приходи утром. Не знаю, для чего тебе снова понадобилась Лэйн, но, что бы там не произошло, сейчас она никак не может тебе помочь. Уходи к себе. Голос её звучал нарочито спокойно. Анна старалась не выдать своего раздражения, своей откровенной неприязни, что выражалась в маленьких движениях, скользких намеках и отрывистых словах. Чего только стоил хмурый, потемневший взгляд, не суливший ничего хорошего, доброго или светлого... Анне… Совсем не нравилось то внимание, что уделялось Каином по отношению к Лэйн. Вероятно, она не могла быть той, кто бросил бы оценивающий взгляд на их взаимоотношения, и не важно, какие чувства – если они есть – между ними преобладают. Однако она всё же делала это: злилась, когда Каин был резок и пренебрежителен по отношению к девушке, нервничала, когда он приходил по ночам, вытаскивая Лэйн в библиотеку. Считала, что им не стоит проводить настолько много времени вместе, потому как оно явно не идёт криптографу на пользу. Прежде Анна, вымотавшись за день, спала крепким, беспробудным сном, и просыпалась лишь тогда, когда Лэйн возвращалась обратно в постель — а возвращалась она обыкновенно под утро, усталая и сонная, засыпая на ходу. Падала лицом в подушку, своим видом вызывая у Анны крайне противоречивые чувства, большинство из которых были негативными. Возмущение, злость, бессилие… беспокойство. И, возможно, что-то ещё. Что-то неясное, слабое и невыразительное. Анна научилась просыпаться от малейшего шороха. Научилась чувствовать, когда к двери подходили, научилась слышать сквозь сон, улавливая едва слышный шелест перьев. В крайний такой раз, когда она очнулась от и без того краткого, удушливого сна, услышав негромкое бормотание Лэйн, она призадумалась над тем, насколько сильно та, сама того не ведая, засела ей в душу. Настолько, что Анна вскакивает посреди ночи исключительно ради того, чтобы уложить подругу обратно в постель, ради того, чтобы выпроводить настойчивого, даже назойливого в своей тяге к Лэйн ангела, дав девушке возможность доспать совсем не лишние в их ситуации часы, отведенные, в общем-то, на сон, а не на блуждание по холодной библиотеке в поисках информации. И кто знает, что ещё могло происходить в течение проводимых вне их общей комнаты часов... Анна скосила глаза на Каина, сжав в пальцах краешек чужого одеяла. Тот безотрывно смотрел прямо на неспокойно спящую Лэйн, чьи веки подрагивали, а губы сжимались в тонкую ниточку. Ей определённо снилось что-то нехорошее, и Анна разрывалась меж двумя сиюминутными необходимостями: выставить вновь нарывающегося бессмертного за дверь, тем самым обеспечив тишину и спокойствие, и успокоить подругу, которой Бог знает что снится. Вспоминая нечеловеческие, прямо-таки звериные вопли Лэйн, ставшие следствием увиденного в одном из кошмаров, Анна решила, что последнее явно важнее. Ей не хотелось бы, чтобы та вновь переживала нечто подобное. – Выйди, чёрт тебя подери, – девушка зашипела, оборачиваясь к Каину. Его присутствие отчего-то невыносимо нервировало. Ангел, на удивление внявший её словам недовольно рыкнул, отвернувшись. В следующее же мгновение он исчезает в темноте коридора, попутно прикрыв за собой дверь. Анна вздохнула с облегчением – отчего-то ей стало легче дышать. Лэйн почти тут же перестала ворочаться. Замерла, словно прекрасная фарфоровая кукла, небрежно вытащенная с полки. Волосы разметались по подушке, открывая взор на тонкие, прямо-таки точёные черты лица, каких не было ни у одной из тех девушек, каких Анне доводилось знать; симметричные губы, густые ресницы, аккуратный носик… Анна нахмурилась, переключая своё внимание с разглядывания спящей девушки на её состояние. Ласково провела ладонью по плечу Лэйн, проверяя, действительно ли она спит, а после, убедившись, снова накрыла её одеялом. Анна беспокоилась о ней. Переживала о качестве её сна, о её видениях, о страхах, выплывающих из темноты, стоило только закрыть глаза. Лэйн выглядела как стержень – несгибаемый и стойкий, крепкий, подобно хорошему металлу, и такой же ледяной. Казалось, что ей непочём абсолютно всё: культ, приносящий людей в жертву, множественные тела жестоко убитых людей, в том числе тех, коих она знала лично, будучи неотъемлемым членом отряда; подозрения, летящие на неё так быстро, что девушка не успевала уворачиваться – шутка ли, прямые обвинения в причастности к смерти товарища! Ничего, ровным счётом ничего не задевало упрямого, полностью отданного своему делу криптографа. Лэйн лишь хмурила брови, поджимала губы, одергивала рукав просторного лонгслива, врученного ей Анной – и никому не нужно знать, что тот лонгслив был одним из её любимых прежде, – но ничего не говорила. Включала ХИС и склонялась над книгой, с тихим, едва слышным вздохом возвращаясь к работе. Лишь Анна знала, насколько на деле гибка и податлива воля Лэйн. Знала, что изнутри стержень давным-давно изошел трещинами, на которые все махнули рукой. Знала, как сильно изнуряют подругу ночные кошмары – кому, как не ей, знать, с каким выражением лица Лэйн садится на постели, тяжело, с усилием заставляя себя делать глубокие вдохи и медленные выдохи. Как отчётливо дрожат её руки в блеклом свете луны, пробивающемся сквозь шторы, как блестит от выступившей испарины лоб... Это зрелище всегда вызывает в девичьем сердце тревожное смятение. Анна поднимается, даже не стараясь делать вид, что по-прежнему спит, пересаживается на соседнюю кровать, переключая внимание Лэйн на себя. Приносит ей стакан воды, бормоча нечто успокаивающее, слушает ответное бормотание подруги, утверждающей, что никакой проблемы нет и ей всего лишь приснился не очень хороший сон, что не является достаточным поводом для беспокойства. Анна лишь качала головой, отставляя стакан с недопитой водой на прикроватную тумбочку. Лицо Лэйн едва ли выражало что-то: первый ужас прошёл, сменившись напускным безразличием. Это невероятное умение держать себя в руках, не поддаваясь панике, страху или злости восхищало и одновременно с тем вызывало вопросы. Лэйн – тайна, завеса которой приоткрыта лишь на малую долю; непроглядный туман её нечитаемых глаз вводил во всё большее заблуждение, порождал великое множество вопросов. Анну, на самом деле, всегда завлекали загадки. Лэйн, правда, совсем не похожа на сюжет детективного романа с кривой романтической линией, какие пылились на полке в старой, давно заброшенной квартире Анны; не похожа на настольные игры, построенные на логических цепочках, на завуалированные загадки с единым ответом... совсем нет. Она кажется пазлом, некоторые детали которого безвозвратно утеряны. Завалялись под диваном, под столом или за тумбой, а после оказались вынесены вместе с мусором, оставляя картину неполной, с пробелами в необходимых для заполнения местах. Детали хотелось найти. Ранее Анне не приходилось восхищаться иными девушками. У неё и подруг-то никогда не было: все, кто проходил мимо, так или иначе затрагивая её в тот или иной период жизни, казались не самыми приятными и достойными личностями, теми, на кого стоит тратить свободное от работы время. Обыкновенно она вступала лишь в деловые отношения с коллегами и с теми, с кем поневоле пришлось уживаться, находясь в рамках одного отряда. Лишь однажды, ещё во времена учёбы в университете она сделала исключение – и пожалела. С Лэйн всё – действительно – было иначе. Взять хотя бы их первый человеческий, избавленный от придирок вкупе с обоснованными и не очень подозрениями разговор, произошедший в городской купальне Роткова. Внезапно ожившая девушка, на которую еще несколькими часами ранее свалилось слишком много информации, что, судя по потемневшему взгляду, придавила её к земле, подобно куску горы, свалившемуся из неоткуда, совершенно точно чувствовала себя чужой. Прятала взгляд, намеревалась удрать, выбравшись из заледенелого окна на втором этаже. Наверняка думала, что каждый настроен к ней враждебно и ей жизненно необходимо исчезнуть как можно скорее. Слиться с отродьями, со снегом, укрыться среди местных... Справедливости ради, в чём-то она оказалась права: никто не был рад чужачке, три года кряду считавшейся погибшей и похороненной в разломе, внутри провалившейся под землю «Сибири», и Анна – что уж греха таить – тоже не была в восторге от свалившейся на её голову новенькой. Более того, она совершенно не доверяла ей, косо поглядывала, прикидывая, может ли та представлять хоть какую-то опасность для отряда. Однако… «У меня никогда не было подруг.» ...она оказалась всего лишь отрешенной от мира, закрытой от социума девчонкой. «В твоих силах это изменить.» Анна искренне захотела прикусить себе язык. Она была невероятно близка к тому, чтобы действительно возненавидеть себя за внезапное желание, обращенное к Господу, – или кому там теперь можно было молиться? – чтобы Лэйн действительно оказалась нормальной. Настолько, насколько вообще может оказаться нормальным человек, проведший три года неизвестно где, неизвестно с кем и неизвестно как выживший, тогда как все его коллеги давным-давно погребены под завалами. Анну и Лэйн не объединяло ничего, кроме общей цели – выжить; ничего, кроме тоскливого, безнадёжного одиночества, что тёмным облаком неумолимо сгущалось над ними, затрудняя дыхание и замыливая взгляд. Ничего, кроме отсутствия понимающего собеседника, простого человеческого тепла, элементарной эмпатии, коей ни в ком, кроме, возможно, Грега, Анна не замечала. Возникало ощущение, что не плевать всем вокруг лишь на себя. Анна не могла их в этом обвинять. Не могла ничего от них требовать. Не могла, а потому едва не закрылась в себе, удерживаемая лишь редкими беседами с Дмитрием, чей колючий, пробирающий до костей своим холодом взгляд смягчался, будучи направленным на неё. Апокалипсис в какой-то степени укрепил их связь, одновременно с тем разбросав по разные стороны баррикад – обстоятельства вынудили временами забывать, что они брат и сестра. Генерал и его подчиненная. Глава отряда и его участник. Не более. Анну это откровенно угнетало. Вся надежда, слабая, словно огонёк от угасающей спички, была на Лэйн. На то, что она окажется… нормальной. Сложно сказать, что именно Анна имела в виду под словом «нормальная». Лэйн, откровенно говоря, доставляла множество проблем: следила, подслушивала, лезла на рожон, оправдывая это необходимостью, напрямую связанную с её безопасностью и продвижением в работе над расшифровкой Книги Апокалипсиса, от которой зависела судьба всего человечества, численность представителей которого шла на убыль с каждым новым днём. И всё же это не вызывало в душе девушки достаточно сильного негатива для того, чтобы оттолкнуть её. Чтобы держаться с ней холодно. Чтобы не сближаться с ней. Все считали её обузой. Важной, необходимой и в то же время обузой. Такой же, какой считали Анну когда-то. Та точно так же, подобно объявившемуся криптографу, лезла, куда не то что не просили – приказывали не лезть, не создавать проблем, коих и без того было по самое горло. Анна тоже желала получить больше знаний и материалов для своих исследований, ровно как и Лэйн выбиралась за пределы поместья ради мизерных крупиц информации о методах расшифровки древнейших текстов, о самих текстах с подобным шифром и о людях, что могли быть связаны с книгой или участвовали в её создании. Анна понимала её, как никто другой. Анна чувствовала, что Лэйн не должна стать ей чужой. До странного тёплое чувство единения возникло одним вечером. Анне показалось, что Лэйн не спустится к ужину, оставшись сидеть над книгой. Она не прогадала – из-за двери тёмной и холодной библиотеки раздался знакомый голос, оповестивший, что ужинать его обладательница не пойдёт. Анна улыбнулась, едва приподнимая краешки рта, и зашла внутрь, объяснившись тем, что, собственно, на такой ответ и рассчитывала. Она молча вручила Лэйн поднос со скудным ужином, содержание которого тянуло скорее на перекус перед или после основного приёма пищи, но, увы, большего члены отряда позволить себе не могли. Анна уже было развернулась, чтобы уйти, когда Лэйн окликнула её, попросив остаться и поужинать вместе с ней. В груди разлилось мягкое, приятное тепло, согревшее не хуже, чем та тёплая толстовка, в которой Анна едва ли не утопала. Девушка с явным удовлетворением кивнула и уселась рядышком, выставляя поднос на кипу книг, взгромоздившуюся подле окна. «Хочу посидеть под лунным светом» – объяснила она свой поступок, хотя вместе с тем глубоко-глубоко в душе почувствовала необъяснимое, сладковатое желание рассмотреть лицо своей недавно обретенной подруги. В мраке библиотеки – и как здесь можно работать? – лицо Лэйн освещалось разве что блеклым светом свечи, уже близкой к тому, чтобы потухнуть – огонёк двигался всё ближе к маленькой лужице растопленного воска, образовавшегося в подсвечнике. Свет луны пробивался сквозь грязное от скопившейся пыли стекло, освещая лицо девушки-криптографа, оторвавшейся, наконец, от своей работы. Холодный свет падал и на длинные, шелковистые на вид волосы, оставляя забавные блики, создавая иллюзорные переливы на тёмных, как смоль, прядях, что падали на лицо, попадая в глаза. Лэйн, поморщившись, потянулась к чашке чая, обхватывая её двумя руками. Анне подумалось, что те наверняка холодные; захотелось коснуться и проверить. Пальцы дрогнули, готовые вот-вот потянуться, дотронуться до бледной кожи, однако девушка тут же одернула себя: ну что за вздор! Будет странно и неуместно, если она вот так запросто протянет руку и проведёт кончиками пальцев по поверхности чужой ладони, проверяя, действительно ли та столь же ледяная, как и прежде, или пар от кружки с травяным чаем смог немного согреть её. Глупый жест, глупый. Особенно для двух подруг, коих связывает одна лишь безумная трагедия, постигшая весь мир. Одно горе и одна цель, коснувшаяся всех, кто остался в живых. – Лэйн, а расскажи о себе, – внезапно вырвавшийся из груди вопрос разрезал тишину холодной библиотеки. Лэйн в удивлении воззрилась на Анну, ответом для которой стал завывающий за крепким оконным стеклом ветер. Приподняла тонкие брови. Нахмурилась. Анна пожалела, что открыла рот. И всё же Лэйн ответила. Рассказала, на самом деле, самый минимум, однако даже этот отрывок информации, эта капля в море, именуемом тайнами этой девушки, была ценна, как какая-нибудь драгоценность. На лице Анны отразилось сочувствие, смешанное со светлой грустью, вызванной, должно быть, сердечным сожалением, что тронуло душу от всей тоскливости сути рассказа Лэйн. Её стало просто по-человечески жаль. Ладонь Анны вновь дернулась: девушка на долю секунды поддалась соблазну, мимолетному, но до ужаса сильному желанию протянуть руку, коснуться чужого плеча, погладить в знак утешения, поддержки; показать, что Анне действительно жаль. Поддалась и сразу же осеклась, поморщившись. Короткий рассказ криптографа о её попадании на базу «Сибирь», обо всём, про происходило там поскреб маленькими, но острыми коготками по душе видавшей, казалось, всё на свете Анны. За годы апокалипсиса она держалась молодцом, стараясь абстрагироваться от всего происходящего ужаса, держать голову холодной, а сердце – чёрствым; и если первое ей удавалось без всяких проблем, то последнее – лишь с грехом пополам. Во всём, что казалось тех, кого Анна держит поблизости, тех, кто ей по-настоящему дорог, она не может сохранять эту до отвратительного необходимую, но такую невыносимую чёрствость в своём настрадавшемся сердце. Она не может думать о том, как те страдают или страдали. Не может этого видеть. Лэйн отвела взгляд. Быть может, старалась показать, что всё рассказанное ею – в прошлом, а значит, ныне уже не имеет особого значения. Значило ли это, что оно её больше не ранит? Анна совершенно в этом не уверена. Лэйн для неё – по-прежнему одна сплошная загадка. Уже не столь сложная, немного открывшая кое-какие детали, позволяющие прийти к решению, но всё ещё загадка. Пальцы самопроизвольно разомкнулись, отставляя стакан с чаем. Дрогнули, когда Анна протянула ладонь тыльной стороной вниз, как бы предлагая взяться за неё. Ощутить тепло, которого Лэйн, вероятно, не хватало. Лэйн, в свою очередь, в удивлении и затаенном напряжении подняла глаза. Молчание длилось от силы несколько секунд: Анна отдернула руку прежде, чем Лэйн успела хотя бы открыть рот. Поджав губы, она сама, подобно Лэйн, отвела взгляд, бросив его в кромешную темноту, в сторону той части библиотеки, что не была освещена огоньком свечи; моргнула, потянувшись к кружке, и в два глотка допила почти остывший чай. Он приобрёл неприятный горьковато-терпкий привкус, от чего допивать его не было ни малейшего желания. Но и выливать жаль – не пропадать же добру. Когда девушка уже шла по коридору, направляясь к себе, нечто в её сердце начинало навязчиво покалывать, заставляя морщиться и прижимать похолодевшую ладонь к грудной клетке, словно это помогло бы ослабить боль. Анна знала – сердце не может болеть так из-за какого-нибудь заболевания. На инфаркт, во всяком случае, это не тянуло. Скорее на затаенную тоску непонятного происхождения, что не давала покоя. Колючую, удушливую тоску. Даже, быть может, капельку тревожную.

* * *

То, что с её странной и моментами пугающей привязанностью к рядовому криптографу что-то не так, Анна поняла не сразу. Конечно, всё проще списать на непривычное, новое ощущение обладания кем-то близким, дорогим сердцу. Кем-то, кого можно назвать другом. Дружба, дружеская привязанность, дружеское желание быть ближе и чаще видеть девушку, которая интересна и приятна в общении — всё, казалось бы, так прозаично. Горькое, колючее, леденящее душу осознание того, что с ней что-то не так, ударило по закаленной множеством испытаний девушке лишь после прибытия в Оксфорд. События ночи накануне размылись, подобно дешевой акварели на холсте, что оказался небрежно облит водой из стакана. Воспоминания плыли, стекая по каналам памяти, растекались разноцветными каплями; иные впитывались, оставаясь глубоко в сознании девушки, а прочие растворялись, избавляя её от безумных, ненормальных мыслей о собственных чувствах. Впрочем, её это не спасло. В голове то и дело всплывал мягкий, настороженный и нарочито тихий шёпот Лэйн, раздающийся прямо над ухом. В полумраке вагона, мчащегося по рельсам по направлению к Оксфорду, её лицо едва ли можно было разглядеть. Только глаза, тёмные и глубокие, блестели в слабом свете луны, пробивающемся сквозь оконное стекло. Лэйн жалась ближе, словно намереваясь слиться с Анной в одно целое, сплестись с нею руками и ногами, обнимая всё крепче и крепче. «Уж не задушить ли хочет, часом?» – мелькнула в голове смешливая мысль, что тут же улетучилась, стоило непослушным рукам, поддающимся дурному воздействию затуманенного сном взгляда соседки, оплести чужую талию, мягко, неловко, но в то же время довольно цепко приобняв Лэйн и тем самым позволив ей и дальше прижиматься. На удивление, та более не казалась холодной, словно ледышка: напротив, от близости её тела Анну обдало его жаром, пробирающим до костей. Лэйн держалась за неё, словно за спасательный круг, цеплялась, как утопающая за ту самую несчастную соломинку. Анна ловила взглядом мелкую дрожь в чужих пальцах, расцарапанный острыми ногтями шрам на ладони, сжатые до побеления губы, и идущий вразрез всему вышеперечисленному ничего не выражающий взор серых, полных тайн глаз. Невозможно было сказать, о чём думает Лэйн – остаётся лишь строить догадки или спросить напрямую. Анна уже собирается было задать вопрос, ещё не до конца сформулировавшийся у неё в голове, как Лэйн медленно, словно опасаясь чего-то, прикрывает глаза. Её отчего-то сбитое дыхание постепенно выравнивается, становясь ровным, ритмичным, глубоким, как, собственно, и у всякого здорового человека. Анна почувствовала, как беспричинная тревога, рожденная в душе, отпускает её, и тихонько, так, чтобы не потревожить подругу, выдыхает, ослабляя хватку. Чёрные ресницы, трепетавшие, словно от ветра, прекратили своё непроизвольное движение, когда чужие веки перестали дрожать – Лэйн вновь заснула. Анна остановила свой завороженный взор на её лице; свободная ладонь, по-прежнему лежащая на чужой талии, невольно поползла выше. Коснулась плеча, почти невесомо погладив, скользнула дальше, укладываясь на бледную щеку, лишенную, как и все лицо, всяких красок. Лэйн не шевельнулась, даже не дрогнула – стало быть, действительно заснула. Анна замерла, задержав взгляд на спящей девушке. Её лицо было столь близко, что можно рассмотреть всё, вплоть до крошечных пор на коже, до маленьких родинок, незаметных на расстоянии, что считается допустимым, до едва различимых складочек на губах… Каждая чёрточка, каждая точёная деталь на невыразительном, почти не использующем мимику лице завораживала, восхищала. Хотелось любоваться снова и снова, словно наполненным красотою экспонатом в музее, количество знаков в стоимости которого включает в себя не меньше шести. Хотелось задержаться здесь, в этом окутанном ночной тишиной, разрезаемой лишь стуком колес по рельсам купе, провести ещё немного времени рядом с Лэйн… Хотя бы минутку-две, не больше. Анна, как зачарованная, молча, но с невероятным трепетом рассматривала лицо спящей подруги, убеждая себя, что попросту присматривает за ней, что, в целом, не было неправдой – Лэйн действительно требовалось посторожить, дабы она не разодрала себе кожу своими острыми ногтями или не вскочила среди ночи от кошмара, рискуя упасть или врезаться лбом в верхнюю полку, нависающую прямо над ней. И всё же было в этом что-то не совсем то. Что-то… Девушка нахмурилась, напряглась, прислушиваясь к себе. Голос сердца порой говорит гораздо более важные и дельные слова, чем те, что чеканно твердит разум. Нечто в животе мягко тянуло, сворачиваясь в тёплый клубок, распространяя своё тепло по всему телу, проникая в каждый орган, прогоняя его по крови, подгоняя её к сердцу и учащая сердцебиение. На какую-то долю секунды девушка утратила контроль над собой: кончики пальцев провели вниз, по тонкой, чётко очерченной скуле, коснулись подбородка... Анна вздрогнула, в то же мгновение отстранившись. Села, свесив ноги вниз и коснувшись пола; ударилась затылком о слишком низко расположенную верхнюю полку, о которой думала минутой ранее, и едва слышно зашипела от боли. Впрочем, ударившая в голову тревога оказалась значительно сильнее, чем физические ощущения. Пульс стучит где-то в висках, в запястьях, ощущается в шее. Наверняка подскочил под сотню, не меньше. Странно лишь то, что на это не было весомых причин – ещё никогда обыкновенные мысли, не шедшие в конкретном направлении, не будоражили сознание Анны. От них не вскипала кровь, что, казалось бы, происходило сейчас, не сбивалось дыхание, не становилось так страшно, так погано на душе, в конце концов. Анна скривилась от отвращения. Ей совершенно не понравилось, как несколькими мгновениями ранее она взглянула на Лэйн. Таким взглядом, на её памяти, она смотрела лишь на своего несостоявшегося партнёра – и то, в её мыслях, чувствах и взгляде, направленных на него, не было и доли той трепетной нежности, что обращены ею к Лэйн. Нет, она не станет их сравнивать: близкая – единственная, – понимающая подруга и мужчина, единственной целью которого было затащить лаборантку в постель. Ни капли общего. Не сказать, что Анна сама строила некие ожидания касательно него – нет, работа все-таки была важнее. Мечты, цели, планы и множество амбиций стояли на первой месте. Во всяком случае, до начала апокалипсиса, что разрушил всё, что Анна так долго строила. Она, должно быть, попросту больная. Сошла с ума, три полных года метаясь меж разрушенными городами, натыкаясь на зараженных, на двинувшихся на тяге к власти людей. Рехнулась, возжелав простого человеческого тепла, коего не чувствовала так давно, и не получив его, когда стало совсем невмоготу. А Лэйн... просто оказалась рядом. Оказалась рядом в самый неподходящий – для неё – момент. Анне хотелось сбежать от самой себя. Мысли о Лэйн впитывались в кожу, въедались в мозг, срастались с костями и переплетались с мышцами. Словно внутривенный наркотик, постепенно съедающий девушку изнутри. Приятный, безумно притягательный наркотик, неизведанный и неизученный. Химикат, подобный тем, какие девушка носила при себе на правах единственного медика-микробиолога в отряде. От его воздействия уже не отделаешься — антидота попросту нет. Это было страшно – чувствовать, как одно-единственное влечение полностью захватывает разум. До безумия страшно понимать всю греховность собственных мыслей. Божество, опекавшее людей, бывших некогда его созданиями, пало от руки первой Всадницы, положившей начало разрушению вселенной. Оно уже никогда не покарает Анну за её чувства – но Анна всё равно не могла себе их простить. Эта тяга сводила с ума. Лэйн сводила с ума. Частота её дыхания, резко касавшегося кожи, не даёт Анне покоя до сих пор, ровно как и крепкая хватка её ледяных ладоней, смыкающихся на талии. Анне кажется, что она ненормальная, когда она является в комнату на базе, отведенную Лэйн, сияя, словно начищенный самовар. Она действительно рада её видеть, несмотря ни на что. Пусть сердце продолжает истерично долбиться в ребра, а голос разума визжит, оглушая, о необходимости абстрагироваться, спрятаться, забыться, отстраниться от Лэйн, от этого ходящего источника приятной неги, родного запаха дешёвого цветочного шампуня и нажитых необдуманными поступками проблем – Анна продолжает тянуться к нему, будто привороженная. В голове не осталось ни единой мысли, когда шея Лэйн оказалась оплетена её собственными руками. Ноги по инерции уложились друг на друга, когда Анна, потянувшись к причине своего помешательства, завалила её вслед с собой на кресло, крепко, пылко обнимая, прижимая к себе; когда вдохнула пьянящий запах её густых волос, бывший для Анны самым приятным на свете. Щеки запылали, а руки стиснулись сильнее, притянув Лэйн ещё ближе, прижимая её прямо-таки вплотную к разгоряченному столь желанной, одуряющей близостью телу. Сердце гулко билось, вновь разгоняясь в ритме своего биения, билось бешено, словно Анна только что пробежала километровый марафон. Ладони Лэйн неуверенно легли поверх её спины, от чего по всему телу пробежала мелкая, незаметная никому, кроме самой Анны, дрожь. Она сглотнула, чувствуя, как слюна едва проходит по пересохшему горлу. Лэйн была близко, слишком близко. Ещё ближе, чем тогда, ночью, в поезде, на той самой нижней полке, на которой Анна оставила своё здравомыслие, всю свою гордость и отстраненность. Нет, она совершенно точно больная. Но, кажется, не одна она чувствует что-то: Лэйн, похоже, совсем не против её близости. Это, по крайней мере, вселяет хоть немного уверенности, хоть частичку надежды, что та не оттолкнет Анну, не воспримет её действия, как нечто неоднозначное, двусмысленное, плохое, мерзкое. Сердце вновь пронзила тревога, когда Лэйн внезапно сама подалась навстречу, сама стиснула Анну в объятиях... «Лэйн, ты, чёрт возьми, издеваешься.» Нет, неправда. Анна сама над собой издевается, ныряя в этот кислотный, разъедающий кожу, проникающий сквозь рёбра омут с головой. Мучает сама себя – хотя прежде никогда не отличалась подобными наклонностями. Чужие ногти скользнули по поверхности блузки, слабо, почти не ощутимо касаясь спины, осторожно поглаживая в ненавязчивой ласке. По позвоночнику пробежала дрожь – на этой раз вполне явная, очевидная для них обеих. Анну словно обожгло – и снаружи, и изнутри. Она сглотнула, и, возможно, громче, чем следовало. Это было, ну, слишком. Это переходило все границы. Они здесь, как минимум, не одни; хотя Грегу, мирно восседающему на соседнем кресле, было, судя по всему, до лампочки – собственный ужин интересовал его гораздо больше, чем две девушки, совершенно невинно, без какого-либо подтекста обнимающиеся на узком, одноместном кресле. А может, он старался демонстративно не замечать то, как явно и откровенно прежняя личность Анны находила свой конец, съедаемая её собственными сомнениями и жаром пробудившегося влечения. Анна выгнулась, избегая безумно желанных объятий; сделала над собой гигантское усилие, чтобы подняться с кресла, к поверхности которого хотелось прирасти всем телом. Выпрямилась, не очень убедительно сделав вид, что разминается. Щеки по-прежнему предательски заливала краска, и, чтобы скрыть это, девушка отвернулась в сторону плотно закрытого окна. Ей показалось, что в помещении слишком жарко, и стоило бы его открыть... – Грег, пошли, – сорвалось с губ прежде, чем Анна успела подумать о чём-либо ещё. Мужчина недовольно закатил глаза, поднимаясь со своего насиженного места, бормоча что-то о том, что они могли бы остаться еще ненадолго. Девушка же не слушала его: она старалась не смотреть на Лэйн, оставшуюся сидеть в кресле. Не смотреть в её полные непонимания глаза, на её порозовевшие – удивительно – щеки... Анне было стыдно. По-настоящему, искренне и всеобъемлюще стыдно. За свой порыв, за свои мысли... Весь вечер она думала, думала, думала, бесконечно долго думала, пока голова не начала болеть и едва ли не пухнуть от мыслей, распирающих её изнутри. Обдумывала вполне рациональные, а моментами не очень идеи. Например о том, что, быть может, всё это ей почудилось? Может, в ту ночь в поезде, обнимая Лэйн, она испытывала к ней всё прежнее беспокойство, рожденное из попечительской заботы, а не то приторное, до онемения на языке сладкое чувство, смешанное с горечью? Может, она думала о ком-нибудь другом, когда в своей приливающей к груди нежности завалила её на кресло, сжимая в крепких, словно извиняющихся объятиях? Последняя мысль показалась особенно отвратительной в своей отчаянной надежде и очевидной лживости. Никто, кроме Лэйн, не занимал её мысли в таком амплуа. Никто, кроме неё, не заставлял Анну чувствовать себя так. Это так странно, пугающе, болезненно и дико; от этого понимания бросает в жар и холод одновременно: пальцы леденеют, а одежда противно прилипает к телу. Никогда прежде она не терялась в своих же размышлениях. Никогда прежде не хотела от них сбежать. Анна ощущает себя греховной, сдавливаемая этим неконтролируемым влечением. Она сделала множество не самых лучших поступков, что в иных условиях, не будь всей этой мучительной истории с апокалипсисом, карались бы по закону, но, беря в расчёт всё происходящее, те являлись лишь суровой необходимостью, а не прихотью или искренним желанием. Её же чувства и эмоции к необходимости никак не отнести. К сожалению. Она чувствует себя даже в какой-то степени грязной, испачканной в этом грехе, в этой вопиющей неправильности, в этом желании, влечении к девушке, к своей подруге. Возникает стойкое и от того ещё более гадкое ощущение, что ей стоит держаться подальше от Лэйн, вызывающей у неё такие отвратительные, мерзкие мысли. Вопреки им тонкий, прямо-таки пищащий голосок сердца напоминает, что Лэйн вовсе не виновата в том, что в голове Анны что-то перемкнуло. Лэйн не должна лишиться подруги только из-за того, что та к ней что-то чувствует. «Из-за тебя не должны страдать другие», – упрямо убеждал её внутренний голос, пока с каждым новым его словом ладонь девушки на её же собственном колене сжималось с новой силой. Да, Лэйн не должна чувствовать холода, с каким Анна медленно, но верно отстраняется от неё. Лэйн не должна задаваться вопросами, обессилено размышляя, что же она сделала не так, как частенько бывало с Анной долгими ночами, в её крошечной продуваемой комнатке на базе «Адам». Станет ли Лэйн вообще думать о ней? О её состоянии? Настроении? Её поведении? Или, быть может, просто примет это? Забудет? Не возьмёт во внимание? Пожалуй, для Анны это станет самым лучшим вариантом из всех возможных.

* * *

Страх потери оказался сильнее навязанного себе же желания держаться от Лэйн подальше. Это Анна осознала в полной мере во время ближайшей вылазки с базы. Всё произошло слишком быстро: заражённые, Лестер, чье безвольное тело оплели щупальца мутировавшего человека, Лэйн, вытащившая откуда-то биту; крик, от которого душа ушла в пятки – и Лэйн исчезла, растворившись в темноте. Мысли прокручивались с бешеной скоростью, руки дрожали, словно в припадке, тогда как глаза оставались сухими, а взгляд ясным. Первое, с чем пришлось разбираться, так это с зараженным, коего Лэйн хоть и припугнула, но не отогнала окончательно. После всей перепуганной до полусмерти компанией отряд – та его часть, что оставалось в сознании – прошёл, наконец, в дом, являвшийся их пунктом назначения. Пока все, кто был на ногах, обыскивали каждый уголок, Анне понадобилось спешно взять себя в руки, дабы хоть немного подлатать Лестера – тот был жив, пусть и совсем плох. В голове едва-едва состыковывались мысли, едва работали воображаемые шестерёнки, отвечающие за составление логических цепочек; в сознании витало, нет, вертелось, словно взбесившаяся белка в колесе, лишь одно имя – Лэйн. Где она? Куда, чёрт возьми, подевалась? Её ли то был крик? Жива ли она? Каин вновь куда-то подевался, и мысленно – а после ещё и одними губами, еле слышным шёпотом, – Анна взмолилась, прося о том, чтобы её подруга вернулась живой и невредимой, вознося молитву тому, до кого она дойдёт. Да хоть Каину, если тот сможет отыскать их горе-криптографа. Даже этого пернатого, чьим мотивам и мировоззрению Анна не доверяла ни на йоту, она искренне, от всей широты своей души поблагодарит, если он... Ай, чёрта с два. Слишком уж пессимистичные мысли в голову лезут, слишком. Лэйн вполне себе могла убежать за другим зараженным, или, например, встретить кого-то и умчаться вслед за ним. За время пребывания в отряде она хоть и поубавила в количестве инициированных ею передряг, однако не свела их к нулю. Девушка продолжала создавать проблемы, а Анна продолжала всякий раз хвататься за сердце, когда та возвращалась с новыми ранениями – благо, зачастую те были несерьезными, – и немногословными, но впечатляющими и крайне тревожными рассказами. Запылившимся рукавом блузки Анна потерла переносицу, выныривая из мыслей о Лэйн. Лэйн, Лэйн... Её образ, нарочито спокойный и собранный, не выходил из головы. Анна думала о ней, пока обрабатывала ссадины и порезы на теле до сих пор не пришедшего в сознание Лестера; думала, пока осматривала его пострадавший, но, к счастью, оставшийся на месте глаз; думала, пока собирала медикаменты обратно в компактную сумку... Сердце вздрагивало от тревоги, одежда прилипла к телу, ровно как и чёлка приклеилась к взмокшему лбу. На памяти Анны так переживать ей приходилось лишь за Дмитрия – и, вспоминая о последствиях крайнего его… ранения: она была совсем не в духе, когда генерал пришёл в сознание. Ждёт ли Лэйн, настигнутую праведным гневом перепуганной Анны, та же участь? Анна пообещала себе, что важный, нет, необходимый разговор, состоится точно. Осталась лишь маленькая проблема: Лэйн по-прежнему не нашлась, хотя минуло, кажется, около получаса с момента её пропажи. А может, больше или меньше: часов ни у кого с собой не было, а время, проведённое в стрессе, зачастую движется быстрее или медленнее обычного. Ангел, умчавшийся Бог знает куда, также не вернулся; Грег, Дмитрий и Ноа торопливо блуждали по дому, прощупывая и проглядывая каждый угол, а Анна сидела на корточках, собирая всю свою внимательность и самообладание в кучу – они ей ещё понадобятся. Каждая минута, проведенная в ожидании, казалась мучительной. Нервы Анны натянулись, подобно гитарной струне: дотронешься – и та лопнет, ударив по пальцам. Она была всё ближе и ближе к тому, чтобы подняться и пойти вслед за Каином, перекопать всю местность подле особняка в поисках Лэйн, потому как страх не найти её след с утекающими секундами рос в геометрической прогрессии. Анна поднимается с колен, на которые опиралась, торопливо и нервно отряхивает пыль с джинс. Наклоняется, намереваясь поднять сумку с медикаментами... В доме неожиданно и резко стало очень тихо. Похоже, что все, кто находился в нём, вышли на улицу. Анна прислушалась: действительно, голос генерала раздавался с улицы, прямо у дверей. Он говорил с кем-то, обращаясь непосредственно к члену отряда. Точно не к постороннему. С этого этажа едва ли можно было что-то услышать, и тон, с коим говорил Дмитрий, сложно определить, но, кажется, голоса он не повышает, и… Еще минута – и дверь скрипнула, открываясь вновь. Анна, предполагая, что вернулся кто-то из парней, или же Дмитрий принял решение заглянуть к ней, не шевельнулась, продолжая задумчиво рассматривать собственные руки и вслушиваться в уже затихший разговор, однако услышала хриплый выдох. Вздрогнула, обернулась и замерла. В полуметре от неё стоит Лэйн. Вся в синяках, в ссадинах, со стертыми в кровь ладонями и разбитой губой, растрепанная и вся в грязи, но живая. Анна с чрезмерным усилием подавила в себе сиюминутный порыв броситься в объятия криптографа, обнять её крепко-крепко, прижать к себе, игнорируя её мокрую и покрытую грязью одежду. Истеричный страх потерять её, больше никогда не увидеть, не услышать, что сжимает ребра и царапает сердце, наконец, начал отступать. Невыносимая тревога, разрастающаяся в груди, постепенно, понемногу стала сходить на нет. Анна сделала шаг вперёд, перехватив поднятую было ладонь Лэйн. «Что же с тобой случилось?» – подумала Анна, с искренним сочувствием и болезненным опасением глядя на девушку. Потянулась, погладила подбородок девушки, словно проверяя, действительно ли перед ней именно она, потом коснулась чужого плеча. Задумчиво оттянула лямку лифчика, проведя пальцем по розоватой полосе, оставшейся на коже. Спохватилась, прикинув, как это может выглядеть, и сделала вид, что стряхивает невидимую пыль с плеча. – Вы с Дмитрием доведете меня, – произносит она, хмуро рассматривая пострадавшую, – сначала он творит что-то странное, потом – ты... Губы Лэйн дрогнули в слабом подобии виноватой улыбки. Она не вырвала руку, даже не предприняла попыток, но и сократила то небольшое расстояние, что оставалось между ними. Она подавлена, чем-то безумно расстроена, напугана, и Анне очень хотелось бы знать, в чем дело. – Можно в следующий раз без глупостей? Лэйн кивнула, соглашаясь с незамысловатой просьбой. У Анны отлегло от сердца.

* * *

Всё снова шло не так, попросту катилось не туда. Приказом Донован отряд занесло в открытое море, где Анна чувствовала себя, как минимум, неуютно. Три года вокруг них бушевала сошедшая с ума стихия, и кто знает, как поведёт себя море, на волю которого они оказались выброшены? Мокрая, с прилипшими к лицу волосами Анна злилась, прячась вместе с Лэйн и Кирой за грудой металла непонятного происхождения. Злилась, забираясь на плечи Дмитрия, наблюдая за недружелюбно настроенной компанией мужчин. Ползла по сплетенной из железа сетке... Чёртовы джинсы, от коих было больше проблем, чем объективных удобств, зацепились за проволоку, царапая кожу в кровь и не давая ни забраться выше, ни спуститься вниз. Девушку охватила паника: голоса мужчин, находящихся на платформе, приближались, Лэйн, Дмитрий и Ноа давным-давно забрались наверх, а её собственная нога не поддавалась – джинсы намертво скрепились с куском проволоки. От раздражения и безысходности к горлу подкатил тошнотворный ком. Всё, что происходило далее, осталось в её памяти, заволоченное пеленой: Ноа, который, как он сам заявил, не любит геройствовать, бросился отвлекать мародеров на себя, а Лэйн, чьи руки подрагивали от напряжения, когда она подтянулась к Анне, бросилась ей помогать. С горем пополам она оторвала кусок джинсовой ткани от проволоки, освобождая ногу девушки, и та, наконец, взобралась наверх, на крышу. Рвано дыша, Анна пошатнулась, опираясь об оказавшуюся рядом балку, дабы не упасть и перевести дыхание. К лицу прилила кровь, а глаза затянуло пеленой слёз – горячие и горькие, они скатились по щекам, стекая по пересохшим губам, подбородку и срываясь вниз, в темноту, а то и вовсе высыхая на ветру. Она не поднимала головы – смотреть на свою спасительницу совершенно не хотелось. Страшно. Стыдно. Больно: и физически – раненая конечность кровоточила, – и душевно. Анна не могла сказать, какая боль принимала преобладающую позицию – паршиво было с обеих сторон. Лэйн молча, едва ли слушая вялые препирания Анны о том, что помощь ей совершенно не нужна, оторвала кусок ткани от собственных плотных штанов, наскоро соорудив из них аналог бинтов или марли – инструмент для перевязки. Ранение, вообще-то, не было таким уж значительным: несколько довольно глубоких царапин, болезненных и кровоточащих, но несерьёзных по самому факту своего существования. Однако заражение крови – Анне ли о нём не знать – никто не отменял. Лэйн выпрямилась, медленно, с отчётливым беспокойством в прежде всегда невыразительных, почти что пустых глазах воззрившись на Анну, чьё лицо покраснело и намокло от непрекращающихся слез. Она поспешила отвернуться, не желая выказывать свою слабость. – Неужели я действительно так бесполезна? – сорвалось с губ непроизвольно. Мысль, оформившаяся в голове легко, также легко и вырвалась наружу, разрезая повисшее меж двумя девушками молчание. Лэйн сделала шаг ближе. Приобняла за плечи, не напирая и не делая чего-либо другого. Не дружеского. Неправильного. Была мягка и осторожна, как никогда прежде. Анна, не выдержав, сама обняла её обеими руками. Прижалась, зарываясь лицом в плечо Лэйн, заглушая собственные всхлипы. Она совершенно не планировала изливать ей – да и в целом кому-либо – душу, но откровения сыпались с уст быстрее, чем Анна успевала одернуть себя. Быстрее, чем Лэйн успевала ловить. Анна нуждалась в нужных словах. Безумно, до одури сильно нуждалась в поддержке. Нуждалась в том, чтобы её приняли, не осудили. Сказали банальное «это не твоя вина» – пусть девушка и будет помнить, что это неправда. Уверенная и упрямая, она нарушала прямые приказы, попадала в передряги, что своей опасностью не уступали тем, в которые влезала Лэйн в погоне за информацией. Это её вина, безусловно, лишь её. Но в глубине души Анне ужасно хотелось услышать обратное. Лэйн дала ей ту поддержку, что так жаждала ее душа. Оторвала от сердца, с трудом произнеся нужные, необходимые слова. Лэйн всегда предпочитала делать, а не говорить – Анна поняла это еще давным-давно, в первые дни общения со странной, объявившейся спустя три года девушкой, которая теперь была для неё всем. Подругой, напарницей, причиной её помешательства, возникновения этих липких, гадких и в то же время замечательных, широких и искренних чувств. Лэйн всё же она сделала над собой усилие, собралась с мыслями, сказав то, что Анна больше всего желала услышать. Ради неё. Для неё. Не оттолкнула, а позволила прижаться к себе. Позволила утонуть в моменте слабости и искренности... Наверное, минуло несколько минут, когда пальцы, сжимающие ткань чужой рубашки, разжались, выпуская Лэйн из их плена. Та, однако, не отступила: напротив, сделала шаг вперёд и подхватила пошатнувшуюся Анну, оставшуюся без опоры, под талию, обхватив её одной рукой. Анна напряглась, ловко и довольно резко отстраняясь. Это снова было слишком. Они вновь переступают черту. Анне снова страшно. Тревожно. Беспокойно. Дыхание вновь спирает, а сердце начинает колотиться, как бешеное. Выражение лица стремительно меняется. – Не надо этого, – отстраненно и холодно произносит она. – Я пойду сама. Этот порочный страх душит её, заставляет отталкивать ту, кто стала ей так близка; заставляет ограничивать себя в собственной сладострастной тяге, отступая и выворачиваясь из объятий. Происходит ли нечто подобное в голове Лэйн? Или она вовсе не воспринимает всё происходящее так, как воспринимает его Анна? Не видит ничего неправильного, предосудительного? Не видит, как они варварски переступают жирную черту, разделяющую отношения на дружеские и... романтические? Огонек в душе девушки, загоревшийся, вспыхнувший с новой силой, пока она сама находилась в объятиях Лэйн, угас. Взволнованный взгляд серых глаз затоптал его, смешал с мокрой землёй. Анна сделала ещё шаг назад, сжимая губы в тонкую, бледную ниточку. Лэйн перевела взгляд на свои руки, ища на них невидимую грязь. Похоже, что она в самом деле расстроена таким поведением. Анна, конечно, расстроена не меньше. «Так будет лучше... для нас обеих.» Нет, не будет. «Прикосновения – лишь лишние провокации.» Но ей так хочется снова дотронуться до Лэйн... Та отворачивается, не желая, по-видимости, смущать подругу ещё больше. Анне почудилось, что на долю секунды на чужом лице мелькнуло нечто новое, светлое и полное разного рода чувств. Она вздрогнула, когда услышала собственный голос. – Стой! Подожди! Лэйн обернулась в мгновение ока. Быстрее, чем последний звук вырвался из груди, быстрее, чем губы вновь сомкнулись... Лэйн посмотрела с надеждой и ожиданием. В груди Анны, в свою очередь, невольно загорелся точно такой же маленький, но тёплый огонек надежды. Надежды на... лучшее, должно быть. – Давай возьмёмся за руки, – Анна не верит, что говорит это. Не верит, что действительно предлагает нечто подобное... Она опускает взгляд вниз, на свои руки – её пальцы накрепко сомкнулись на запястье Лэйн. Криптограф, в свою очередь, тоже опустила глаза. Было заметно, как она пытается сдержать удивленную улыбку. Анна уже успевает пожалеть о своём – очередном – порыве, собирается было отпустить Лэйн и попросить забыть об этом, как та с лёгкостью и аккуратностью перехватывает ладонь Анны, вкладывая в неё свою, тем самым давая возможность отпустить, когда захочется. Губы девушки трогает слабая улыбка. Ей хочется сплести их пальцы вместе, однако это, должно быть, будет совсем странно... И всё же тихая радость охватывает её. Может, это чувство совсем неуместно – не то место, не то время, – но ей так хочется ощутить совсем немного счастья, пока есть такая хоть и мимолетная, но всё же возможность. Она пользуется моментом, молчаливо стоя на этой многострадальной крыше, слабо, дабы у обеих была возможность вырваться, держа Лэйн за руку, глядя вдаль, на негодующе плещущееся море, чьи волны удаляют о борт платформы. Впервые с момента выезда из Роткова Анна чувствует себя немного, лишь на какую-то долю счастливой. Хотя это, вероятно, нельзя назвать счастьем – скорее облегченной радостью от отсутствия ставшей привычной тревоги. Анна чувствует, что у неё есть опора. Поддержка. Есть человек, которому она может довериться, открыться и не быть при том осуждённой. Человек, ставший для нее слишком многим, чтобы попросту выкинуть его из головы, чтобы отстраниться от него всего лишь из-за терзающих душу и разум чувств. Странно. То, что поселилось у неё под сердцем, более не казалось ей столь омерзительным. Её более не выворачивало – пусть и образно – наизнанку при одной только мысли о неправильности того, что именно руководило её чувствами последние месяцы. Ей очень – очень – сложно принять это, но, по крайней мере, то, что связывает её с Лэйн, то, что напрямую относится к ней, не может быть омерзительным или неправильным… Верно? Всё это так сложно, трудно и больно, что ей вновь хочется испугаться, поддаться тревоге, сметающей всё на своём пути. Выпустить ладонь Лэйн, отойти от неё подальше. Постараться оборвать всё, прекратить свои мучения, метания собственной истерзанной души. Однако в этот же момент она осознает кое-что: Лэйн ей совсем не чужая. Она ни на минуту, ни на мгновение не стала ей чужой, как Анна и желала. Лэйн была рядом. Лэйн никогда не отказывалась от её компании, порой даже сама искала её, хотя, кажется, не являлась ярой любительницей делить с кем-либо свой досуг. Лэйн стала для неё хорошей подругой. Больше, чем подругой. Кое-кем… очень-очень близким. И Анна совсем не хочет, чтобы это изменилось.