"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Леви шёл медленно, будто каждый шаг отдавался в груди тяжестью, которая никак не хотела рассасываться. Коридоры больницы были пустынны – та самая стерильная, удушающе правильная тишина, от которой на затылке поднимались волосы. Он знал эти стены слишком хорошо. Все эти дни он как будто жил в замкнутом, искусственном мире, где даже воздух не настоящий – пахнущий медикаментами, спиртом и чем-то бесконечно отрешённым. Он всё ещё проходил реабилитацию. Врач говорил, что пришитые пальцы приживаются хорошо – сухо, почти с удовлетворением. «Как будто это вообще важно», с горечью думал Леви. Он слушал, кивал, делал всё, что требовалось. Потому что надо. Потому что так легче, чем думать. В какой-то момент, переходя из одного крыла в другое, он краем глаза уловил знакомый силуэт. Фигура, тень – и сердце на мгновение резко дёрнулось в груди, как от судороги. Микаса? Он резко остановился. Вгляделся. Но силуэт уже исчез, растворился в глубине больничного коридора, как фантом. Наверное, показалось. Он выдохнул, но внутри всё было сжато. С того самого дня, с того последнего взгляда, с её слов, с её слез – она не отпускала его. Даже когда он сам решил уйти. Правильно ли это было – уйти, взять паузу? Он думал об этом почти постоянно. Взять паузу. Вырваться на воздух, чтобы снова уметь дышать. Но… она тоже захлёбывалась. Разве он один пострадал? Нет. Она – сильнее всех, кого он когда-либо знал. И именно поэтому её слом был не просто трагедией. Это было… невозможно. Немыслимо. Она же — его Микаса. Та, с которой он делил и боль, и постель, и горечь, и ненависть к себе. Та, что уже стала частью его, за такой недолгий срок. Как можно было отойти от неё, когда она разрушалась? Он ли человек после этого? Леви проходил мимо пустой палаты и вдруг осознал, куда направлялся всё это время. Морг. Он шёл туда, словно в забытьи. С того дня, как узнал, что Изабель не выжила, он так ни разу и не смог переступить порог. Он всё оплачивал — тихо, молча, как будто выкупая право на отсрочку. Фарлан. Изабель. Моя семья. Мои мёртвая семья.. Он один остался, кому не всё равно. Ни у Изабель, ни у Фарлана не было родителей. Только он. Он должен был похоронить их. Или хотя бы – кремировать. Но… не без неё. Он не хотел делать это без Микасы. Пусть и знал, что она, возможно, винит себя за всё, что произошло. Он даже не мог сказать ей: «Это не твоя вина». Он не мог даже поговорить с ней. Он просто сбежал. Эгоист. Он чувствовал себя подлецом. Потому что поставил своё горе рядом с её болью – и пытался их сравнивать. Но её слёзы были тише. Её крик – беззвучен. А он – просто устал от собственной боли, потерь и выбрал тишину. Он ушёл. Взял паузу. Он сел на лавку в коридоре, опустив локти на колени, сгорбившись так, что плечи задрожали. Не от холода – от бессилия. Он чувствовал, как внутри что-то тонко ломается. Словно слишком долго держал крышку гроба закрытой – а теперь она приоткрылась. Я должен был быть рядом. Он вспоминал, как неделю назад случайно подслушал медсестёр в курилке. Они говорили о девушке, доставленной после передоза. Та якобы пыталась покончить с собой второй раз – прямо в палате. Иглой от капельницы. Ужаснулся тогда. Какой же надо быть отчаявшейся, чтобы сделать это снова… даже после того, как тебя откачали. И в ту же секунду он подумал о Микасе. А вдруг это была она? Нет… не может быть. Но мысль поселилась внутри, как ледяной ком. Она свернулась под рёбрами и начала давить изнутри. Он не знал. Он не знал, что с ней. Питается ли она. Спит ли. Все ли с ней в порядке. Он встал. Шёл обратно в свою палату, но ноги были ватными, шаги – неровными. Рука, в которой почти не чувствовал боли, вдруг ныла. Пальцы дрожали. Врач говорил, что после выписки начнётся долгая работа с физиотерапевтом. Что будет больно, что нужно будет терпение, дисциплина. Леви слушал, но не слышал. Ему хотелось одного – работать. Работать до изнеможения, до потери сознания, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать. Он хотел исчезнуть в этом труде. Забить себя до костей. Успокоиться.. Чтобы не думать о том, как предал её.. Исправить всё.. «Я должен вернуться к ней». ***** Леви дал себе месяц. Месяц на то, чтобы переварить боль. Месяц, чтобы как-то примириться с реальностью, которая не оставила от прежней жизни ничего – ни Изабель, ни Фарлана, ни Микасы. Он сказал себе, что это нужно: выстоять, не сорваться, не опуститься до привычной злости и холодности, за которой удобно прятать разбитое сердце. Месяц, чтобы прийти в себя. Месяц, чтобы потом – вернуться к ней. И если она не примет… он будет молить. До хрипоты, до крови в горле, до последнего. Он почти не разговаривал. Сократил всё общение до минимума – только короткие реплики физиотерапевту, пара писем по работе. Всё остальное – молчание. Бесконечное, густое, вязкое. И только фотографии на полке были его собеседниками. Он подходил к рамке каждый день. Смотрел. Вглядывался, как будто мог вернуть их к жизни – Фарлана, Изабель.. Они улыбались на снимках. Беззаботно. Так, как уже никогда не будут. Он касался стекла, кончиками пальцев – как будто это могло согреть. И закрывая глаза, слышал, как Микаса смеётся. Как топает босыми ногами по полу. Представлял как она открывает шкаф, шуршит тканью, потом идёт на кухню. Подходит к нему. Обнимает. – Ну что, капитан? Завтракать будем? Какой чай попробуем сегодня? Он сжимал губы, не давая себе расплакаться. Потому что всё это было. Было. Боже, как не хватает этой простой, тихой любви. Того, что было с ней. Той безмятежности, той неловкой нежности, которую он всегда прятал, а она — читала в нём, не требуя слов. И он сам это отпустил.. Середина апреля принесла запах талой воды, влажной земли, первые робкие почки на деревьях. И в одно утро Леви просто… не выдержал. Встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало – синие тени под глазами, щеки впалые, взгляд тусклый. И понял. Больше он не будет ждать. Он не стал писать. Не стал звонить. Это было бы… неправильно. Недостаточно. Он поедет к ней. Посмотрит ей в глаза. Скажет всё. Слово за словом, если придётся. На коленях, если потребуется. Он заехал в цветочный, как в храм. Каждый цветок напоминал о ней. Он медленно, с какой-то почти благоговейной тщательностью, выбирал. Гортензии — нежные, светло-розовые, как рассвет над морем. И орхидеи — хрупкие, чистые, как сама Микаса в утреннем свете, когда она ещё сонная, но уже улыбается. Флорист собирал букет, а Леви вспоминал: её запах, её шаги, её руки, мягко сжимающие его запястье. Вот что такое была Микаса. Дом. Спокойствие. Тишина, в которой можно было дышать. Без неё он был пуст. Он подъехал к её дому и вышел. Ветер был прохладный. Он посмотрел наверх, на её окна. Шторы плотно задернуты. Он достал телефон, открыл переписку – и тут сердце словно укололо иглой. «Была в сети 14 марта». Что?… Что-то внутри него рухнуло. Всё тело сжалось в тревожной дрожи. Он поспешил к подъезду. Нажал на звонок. Тишина. Постучал – сначала мягко. Потом сильнее. Никакого ответа. Он склонился к почтовому ящику. Пусто. Ни одной квитанции. Но на самом дне – ключ. Он достал его, как будто брал в руки чью-то душу. С замиранием сердца вставил в замок. Повернул. Дверь открылась. В лицо пахнуло застоявшимся воздухом. – Микаса?.. – едва слышно позвал он, почти шепотом, как будто боялся, что громче – и разрушит всё. Никакого ответа. Он снял обувь и прошёл внутрь. Всё было аккуратно. Слишком аккуратно. Как будто она просто исчезла, не собравшись. На столе – её ноутбук. Открыт. Выключен. Он шагнул в спальню. На кровати – разбросанные вещи. Зеркало в углу отразило его самого – словно постаревшего, потерянного, с багровой тенью на лице. Он подошёл. На раме фото. Её день рождения. Она счастлива. Они оба счастливы. Он вытащил снимок, вложил в нагрудный карман, как будто пытался прижать к сердцу её самого. На столике – флакон духов. Полароид. Подарок. Всё покрыто тонким слоем пыли. Она давно не касалась этого. Не жила здесь. Но куда делась? Почему ушла?.. Он шагал в кухню как в забытый сон. Звуки выстрела. Разбитая посуда. Кровь. Слезы. Крик. Эрен… Он резко вернулся в реальность. На столе стояла красная коробочка. На ней – аккуратно сложенный листок бумаги. Он узнал эмблему гостиницы, она же на против этой квартиры. Письмо. Её почерк. Письмо – ему. Он дрожащими пальцами развернул лист. Слова начали плыть. Он читал вслух, шёпотом, не дыша.. Каждое слово – как игла под кожу. Каждая строка – как нож в грудь. Она писала с болью и отчаянием. Она прощалась. Она признавалась. Она отдавала ему последнюю часть себя. Он сел. Стул под ним заскрипел. Он не слышал ничего, кроме её слов, стоящих в воздухе, как шепот с того света. Как он мог?.. Как мог уйти тогда, когда она нуждалась в нём больше всего?.. Он открыл коробочку. Внутри – изящная китайская пиала. Ручная работа. Дракон, прорисованный тончайшими линиями. Старая, ценная вещь. Выбранная с любовью. Он провёл по краю пальцем. Это был её дар. Её память. Её признание. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается, обрывается, ломается. Он аккуратно убрал чашу обратно. Взял письмо. Схватил букет. Он найдет её. Что бы это ни стоило. Теперь – его очередь бороться. Он вышел, не оглянувшись, с одним только звуком в голове: «Я полюбила тебя…» ****** Он вышел из подъезда быстрым шагом, почти бегом, словно боялся, что, если задержится хоть на мгновение, его сомнения и страх, снова одержат верх. Холодный весенний ветер обжигал лицо, но он его не чувствовал – мысли били в виски, как удары молота. Сжимая в руках букет, он быстро пересек дорогу, даже не глядя по сторонам. Гостиница. Та самая. Та самая эмблема на письме. Его единственная зацепка. Он толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. В узком холле пахло дешёвой полиролью и крепким кофе. За стойкой сидела женщина-консьержка – лет пятидесяти, с усталым лицом и толстыми очками, лежавшими на столе рядом с ней. – Доброе утро, – коротко бросил Леви, но его голос звучал твёрдо, будто он отдавал приказ. Он вытащил из внутреннего кармана фотографию и положил на стойку, взглядом буквально прожигая женщину. – Эта девушка. Вы её помните? Скажите мне, когда она здесь была. С кем. Консьержка надела очки, придвинула фото к себе, прищурилась. И тут её лицо оживилось, словно в памяти вспыхнуло узнавание. – Конечно помню! – воскликнула она, тараторя слишком быстро, словно боясь забыть детали. – Она несколько дней жила с постояльцем, который до сих пор тут номер снимает. Да её даже на скорой увозили… На скорой? Леви напрягся всем телом, плечи чуть дрогнули. Внутри что-то холодно обожгло, как будто под кожу вкололи ледяную иглу. Он уже хотел задать вопрос, но его внимание привлекли шаги. По лестнице медленно спускался высокий мужчина. – Вот! – радостно воскликнула консьержка, поворачиваясь к нему. – Это же он! Тот самый, с кем она жила! Леви развернулся. Молодой мужчина – высокий, спортивного сложения, с напряжённой осанкой. Его взгляд сразу был настороженным, колючим. Жан. Тот подошёл к стойке и раздражённо бросил: – Опять языком треплете? – его голос был резким, злым. Потом он посмотрел на Леви. Окинул его внимательным взглядом – сверху вниз, задержавшись на букете в его руках. Губы скривились в презрительной усмешке. – И зачем тебе вдруг понадобилась Микаса? – спросил он хрипловато, с издёвкой. Леви выдержал его взгляд, но ничего не ответил. Слишком много лишних ушей. Они молча вышли на улицу. Ветер шумел в голых ветках деревьев, а машины с шорохом проносились по дороге. – Мне нужно с ней связаться. Встретиться, – спокойно, но твёрдо сказал Леви, поворачиваясь к Жану. Жан молча достал пачку сигарет, закурил. Леви заметил, как дрогнули его пальцы, и сразу узнал марку сигарет. Такие же курила Микаса. – Уверен, что она в тебе ещё нуждается? – наконец спросил Жан, выпуская дым. – Она не хочет видеть.. даже меня. Леви напрягся, но не перебил. Жан продолжил, нервно щёлкая зажигалкой: – Она подписала документы для перевода в клинику, знаешь? Назло мне, скорее всего… – он хмуро взглянул на окна на противоположной стороне дороги, где были задернуты плотные шторы. – Может, и назло тебе тоже.. Кто ее знает. Леви слушал молча. Словно складывал пазл из разбросанных кусков. Внутри у него всё сжималось, но лицо оставалось непроницаемым. – Ты как сам? – вдруг спросил Жан, словно нехотя. – Всё нормально, – коротко ответил Леви. – Сойдёт. Он сделал шаг ближе, взгляд его стал твёрже: – Мне нужен адрес клиники. Жан резко повернулся к нему. – Думаешь, ты ещё можешь что-то исправить? После того, до чего ты её довёл? – голос его был резким, почти обвиняющим. Леви поднял на него взгляд. Глаза его потемнели, в них появилась та самая непоколебимая решимость, которая пугала многих. – Во первых, она оставалась с тобой, и во вторых, ради неё я сделаю что угодно. Плевать что. Плевать как. Я верну её. Жан рассмеялся – странно, натянуто, будто между истерикой и иронией. Он подошёл к стоящему неподалёку столику уличного кафе, схватил салфетку и быстро что-то нацарапал ручкой. – Приёмные часы с одиннадцати до трёх. Но только если она захочет кого-то принять, – бросил он сухо, протягивая Леви салфетку. Потушив сигарету, Жан бросил напоследок: – До скорой встречи. Удачи. И скрылся в дверях гостиницы. Леви развернул салфетку. Аккуратные буквы, адрес. Он запомнил его сразу. Взглянул на часы. До клиники – около двух часов езды. Он успеет. Он должен успеть. Леви крепче сжал букет и быстрым уверенным шагом направился к машине. Внутри его больше не было сомнений. Только одно желание – вернуть её. Любой ценой. ***** В клинике она провела уже почти месяц. Долгий, выматывающий месяц, каждый день которого тянулся как вязкая трясина. Первые недели были невыносимыми – всё раздражало, всё бесило до ломоты в зубах: бесконечные вопросы терапевта, от которых не скрыться даже за каменным выражением лица, долгие монотонные беседы, в которых она отвечала только потому, что от неё этого ждали. Медсёстры проверяли, выпила ли она лекарства – будто она ребёнок, которому нельзя доверить собственную жизнь. А ещё эти процедуры… и обещанные сеансы с физиотерапевтом, к которым у неё пока не было ни малейшего желания. Она чувствовала себя чужой здесь. Пациенты были разными – кто-то совсем молодой, кто-то уже в возрасте, мужчины и женщины, такие разные, и всё же одинаково потерянные. Но Микаса держалась особняком. Как всегда. Как будто это была единственная форма защиты, которая у неё осталась. Жан. Она поймала себя на мысли, что всё это время они так и не поговорили нормально перед её отъездом сюда. Не разобрались. И сейчас, сидя в зале арт-терапии, глядя на белоснежный лист бумаги, она думала – а стоит ли вообще? Нужен ли им этот разговор? Но сколько бы она ни старалась отгонять мысли о прошлом, одно имя жгло её изнутри, словно каленое железо. Леви. Ни одного дня здесь не прошло без него. Её мысли возвращались к нему постоянно, как бы она ни пыталась спрятаться за лекарствами и занятиями. Даже после того, как начала принимать выписанные препараты – те самые, что должны были "успокоить сознание", – они не заглушили главное. Она думала о нём, переживала, ловила себя на том, что вглядывается в окна клиники, будто он может появиться там. Она крепче сжала в пальцах мокрую кисть, стараясь удержать руку ровно – с её повреждёнными кистями это было особенно трудно. Концентрировалась на дыхании, будто это помогло бы справиться с дрожью. Но тут… с кисти сорвалась капля густой, тёмно-зелёной краски и упала на бумагу. Огромное, неровное пятно расплылось прямо в центре чистого листа. – Чёрт… – тихо прошептала Микаса, нахмурив брови. Она всё ещё держала кисть, медленно оглядываясь по сторонам. В зале царила удивительная тишина – почти безмолвие, нарушаемое лишь редкими скрипами стульев и шелестом бумаги. Каждый из пациентов был погружён в свой собственный мир: кто-то отчаянно вырисовывал круги, будто пытаясь в этих повторяющихся линиях найти покой; кто-то осторожно проводил тонкие, едва заметные линии, словно рисовал шёлком; а кто-то безучастно закрашивал весь лист одним цветом, словно пытался стереть всё лишнее из своей жизни. Микаса опустила взгляд на своё пятно краски, и вдруг это пятно показалось ей слишком символичным. Как будто её мысли о Леви и были этим пятном – резким, непрошеным, чужеродным, но слишком настоящим, чтобы его стереть. В этот момент в зал вошла одна из сотрудниц клиники. Девушка в бежевой униформе ступала тихо, стараясь не отвлекать пациентов, но взгляд её был направлен на список в руках. – Микаса Аккерман? – позвала она мягко, всматриваясь в лица. Микаса заметила, как девушка идёт прямо к ней. Она сжала кисть сильнее, так, что побелели костяшки пальцев. – Вас приехали навестить, – сообщила сотрудница. – Часы посещений ещё действуют… около получаса. Микаса замерла. Жан. Кто ещё это может быть? Он наконец-то соизволил приехать? Через месяц? Она скривила губы, взгляд её остался непроницаемым, но внутри всё сжалось от раздражения. Слишком поздно, Жан. Слишком поздно. – Нет, – коротко сказала она, бросив кисть на бумагу. Кисть, покатившись по белому листу, оставила за собой размазанную, извилистую зелёную полосу, словно ленту, которая медленно затухала к краю. – Я не намерена принимать кого бы то ни было, – добавила Микаса и откинулась на спинку стула, устремив взгляд на испорченный лист. Сотрудница кивнула и тихо вышла, оставив Микасу одну с её мыслями. Но через несколько минут она вернулась. Остановилась чуть неуверенно, будто не знала, как лучше сказать. – Гость… сказал, что подождёт до окончания времени посещений, – проговорила она мягко. Микаса не подняла головы. – Мне всё равно, – ответила она холодно. Внутри у неё всё ещё кипело раздражение. "Только сейчас? После всего? После месяца?.." – мысли путались, спутывались в узел. Сотрудница выглядела чуть смущённой, даже огорчённой её резким ответом, и поспешила уйти. Микаса проводила её равнодушным взглядом и медленно опустила кисть в стакан с водой. Чистая вода тут же окрасилась зелёными разводами, расплывающимися в виде причудливых узоров. Она смотрела на них, не мигая. Точно так же её мысли о Леви окрашивали всё вокруг – даже в этом белом, стерильном месте. ****** После ужина и уже привычной, до зубного скрежета надоевшей музыкотерапии, Микаса наконец-то вернулась в свою палату. Вернее, в небольшую комнату, которая за это время успела стать чем-то вроде временного убежища, но никак не домом. Каждое движение здесь казалось механическим – в клинике жизнь шла по расписанию, словно кто-то заранее прописал её дни и лишил их даже намёка на случайность. Медсестра, как обычно, проводила её до двери. Микаса вошла, щёлкнула выключателем, и мягкий, тёплый свет разлился по комнате. Но взгляд её сразу зацепился за нечто чуждое этому стерильному пространству – на подоконнике стояло яркое пятно, которое сразу резануло глаза. Букет. Нежно-розовые гортензии, мягкие, воздушные, будто собранные из облаков. В этом холодном и обезличенном помещении, где всё – от простыней до стен – было выкрашено в унылые блеклые оттенки, этот букет казался почти нереальным. Микаса резко обернулась к медсестре, одарив её быстрым, удивлённым взглядом. Та улыбнулась – так тепло, будто сама причастна к чему-то хорошему, и проговорила: – Ваш гость, с которым вы отказались встречаться, очень просил передать вам эти цветы. Микаса застыла. Её дыхание сбилось, сердце гулко стукнуло в груди. Не Жан. Это не мог быть Жан. – Он… он высокий был? – осторожно, почти шёпотом спросила она, голос звучал напряжённо, будто от ответа зависело всё. Медсестра слегка смутилась, но улыбнулась по-доброму: – Да что вы, он даже ниже вас… И в этот миг у Микасы будто провалилось дно под ногами. Это был Леви. Мысль ударила её, как волна, накрыв с головой. Она подошла к подоконнику почти неосознанно, тихо, как будто боялась спугнуть этот хрупкий символ его присутствия. Медсестра что-то сказала о том, что сейчас вернётся с лекарствами, но слова растворились в шуме крови в её ушах. Микаса наклонилась к букету, вдохнула его тонкий, чуть сладкий аромат. Это был он. Леви. Её рука дрожала, когда она осторожно коснулась кончиками пальцев мелких лепестков, словно проверяя – не сон ли это, не плод ли её безумного воображения. Цветы были настоящими. Настоящими. – Боже… – еле слышно прошептала она, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжалось. – Это он… а я его прогнала… Губы задрожали. Каждый день, каждую ночь она молила о встрече. А когда он пришёл – она оттолкнула его. Слёзы хлынули внезапно, горячими, тяжёлыми каплями катясь по её щекам. Они падали прямо на нежные бутоны, оставляя на них влажные следы. Микаса не пыталась вытереть их, просто смотрела на цветы, будто в них заключалось всё, что она так боялась себе признать. Когда медсестра вернулась, Микаса уже сидела на краю кровати. Она не всхлипывала, не делала резких движений – просто сидела, а слёзы тихо стекали по её лицу, оставляя на щеках бледные дорожки. Её взгляд был устремлён в пустоту, полный отчаяния и горечи. – Не плачьте… – мягко проговорила медсестра, чуть присев рядом. – Он наверняка ещё вернётся. Вы же ему нужны, раз он приехал. Но Микаса даже не моргнула. Нет. Он не вернётся. Мысли звучали как приговор. Он искал её так долго, он приехал… а она даже не вышла к нему. Как он теперь поверит, что она хочет его видеть? Приняв лекарства, Микаса коротко поблагодарила медсестру и пожелала спокойной ночи. Голос её звучал глухо, будто чужой. Когда дверь закрылась, она медленно легла, откинувшись на подушку. Мысли вновь накрыли её с головой, разрывая изнутри. А может, так и лучше? – вдруг появилась трусливая, едкая мысль. Зачем я ему? Зачем я кому-то вообще? Она перевернулась на бок, уткнувшись лбом в подушку. Он потерял из-за меня свою семью. Свою жизнь. Он не должен быть со мной. Я – ошибка, разрушение… Но вместе с этими мыслями приходило другое – тёплое, болезненное, почти физическое чувство одиночества. Ей не хватало его до дрожи в пальцах. Её сердце рвалось к нему, к его рукам, к тому, как он держал её, как его пальцы скользили по её коже. Она медленно вытянула руки из-под одеяла, подняла их перед собой. Даже так, просто держа их на весу, пальцы подрагивали. – Чёрт… – прошептала она, с трудом сдерживая всхлип. Мысли стали тяжёлыми, вязкими, но одна пронзила всё – "Лучше бы я умерла тогда." Эти слова отозвались эхом в голове, пока лекарства постепенно затуманивали сознание. Глаза закрывались, и Микаса медленно проваливалась в сон, унося с собой запах гортензий, который всё ещё витал в комнате, как напоминание о нём. ****** Микаса проснулась не сама, как обычно, а от мягкого прикосновения и негромкого голоса – её будила медсестра. Это само по себе было странно. За целый месяц, проведённый в клинике, она привыкла просыпаться самостоятельно – от тусклого света, пробивавшегося сквозь жалюзи, или от собственных мыслей, которые начинали мучить ещё до рассвета. А сегодня её разбудили. Сон был прерван резко, и Микаса, открывая глаза, удивилась, что ей вообще что-то снилось. Обычно лекарство уносило её в плотную, вязкую темноту, без снов и воспоминаний. "Видимо, дело в лекарствах," мелькнула мысль, и она машинально провела рукой по лицу, стирая остатки сна. – Как вы себя чувствуете сегодня? – осторожно поинтересовалась медсестра. Это была та же женщина, что вчера вечером принесла букет. – Вы сильно расстроились из-за вчерашнего? Микаса не ответила сразу. Её взгляд медленно скользнул в сторону окна, и, остановившись, она уставилась на подоконник. Там, всё так же свежо и нежно, стоял букет розовых гортензий – слишком живой и красивый для этого безлико-серого помещения. Ответа не последовало. Она просто смотрела на цветы, словно там был заключён весь её ответ. Молчание оказалось красноречивее любых фраз. Медсестра, заметив это, решилась задать ещё один вопрос – с осторожной мягкостью, будто боялась обидеть: – Если он придёт сегодня снова… вы примете его? На мгновение в глазах Микасы мелькнула искренняя надежда. Она едва заметно вздрогнула, будто сердце сделало лишний удар. Леви может прийти. Снова.. Но почти сразу этот огонёк погас. В её взгляде появилось тяжёлое осознание, боль, в которой смешались вина и усталость. – Я не заслуживаю его… – тихо, почти шёпотом сказала она, отводя взгляд и медленно вставая с кровати. В этих словах звучал не протест и не злость – только глубокая убеждённость, как если бы она говорила о непреложной истине. – Не стоит так о себе говорить, Микаса, – осторожно попыталась успокоить её медсестра, – вы же… Но Микаса больше не слушала. Она молча прошла мимо, её лицо было бесстрастным, будто застывшим. Только глаза выдавали, что внутри что-то всё ещё кипит, ломается. Медсестра проводила её до столовой, привычно держа за рукав – не из необходимости, а скорее по привычке заботиться. Уже на пороге она сказала, как будто между делом: – После завтрака к вам придёт терапевт. Осмотрит и поговорит о ваших руках, и назначит терапию. Микаса только коротко кивнула в ответ и прошла к столу. Она села в стороне, как всегда, выбирая место подальше от других пациентов. Перед ней поставили тарелку с овсянкой и несколькими ягодами. Запах был тёплым, домашним, но ей казалось, что еда безвкусна. Мысли о Леви снова заполнили её голову. Они были как назойливый рой, который невозможно разогнать. Что она сделает, если он действительно придёт? Бросится к нему? Обнимет так, как мечтала все эти бесконечные ночи, вдыхая его запах в воспоминаниях? Или… сбежит, спрячется, как вчера, и снова сделает вид, что не хочет его видеть? Второй вариант казался более логичным, более правильным. Её разум повторял это как мантру: "Он должен понять, что ему лучше найти кого-то другого. Кого-то получше. Кого-то, кто не тянет за собой этот груз и не ломает жизни окружающих." Но мысль о том, что Леви найдёт кого-то лучше, разрывала её изнутри. Сжимала сердце, как чьи-то чужие пальцы. Она сидела, глядя на тарелку, медленно и бездумно водила ложкой по овсянке, размазывая её по дну тарелки. Ягоды размазывались, оставляя на каше бледные бордовые следы, но аппетита не было вовсе. Есть казалось невозможным, когда внутри всё было переполнено только одним – им. ***** Сегодняшний день казался непривычно тёплым. Весна медленно, но уверенно вступала в свои права, и в воздухе витал едва уловимый аромат сырой земли, первой травы и ещё нераспустившихся почек. Микаса сидела на старой деревянной скамейке во внутреннем парке клиники, где дорожки были выложены выцветшей плиткой, местами потрескавшейся от времени. Её голова была откинута к небу, ресницы чуть дрожали, а рука сжимала небольшой эспандер. После утреннего сеанса физиотерапии пальцы ныли, но боль была терпимой. Терапевт похвалил её – сказал, что швы на руках заживают хорошо. Но Микаса слышала в его голосе не только похвалу, а ещё и… осуждение. Он ничего такого не сказал, не упрекнул её, но она чувствовала это всем своим существом. Чувствовала, как его взгляд задерживался на её шрамах чуть дольше, чем нужно, как будто он хотел спросить, зачем она это сделала. Она не выдержала этого молчаливого взгляда и после сеанса ускользнула сюда, в парк. Сообщила медсестре заранее, что видеть никого не хочет. Здесь, среди ещё голых деревьев и редких клумб с едва проклюнувшимися зелёными ростками, было холоднее, чем в здании, но дышать здесь было легче. Микаса сидела неподвижно, вдыхая весенний воздух и чувствуя себя… потерянной. Что будет дальше? Сколько ещё она пробудет в этой клинике? И что она вообще будет делать потом? Вопросы не имели ответа, и от этого было только тяжелее. Послышались шаги. Неспешные, ровные. Она не открыла глаз. Наверное, кто-то из пациентов, или медсестра пришла проверить её. Её внутренний голос уставал даже от этой мысли. «Устала… Надо сегодня лечь пораньше», — подумала она. Шаги не исчезли. Они приближались, мягко шурша по плитке, и в какой-то момент остановились прямо напротив неё. Микаса, не поднимая век, сказала устало, с лёгкой раздражённостью, продолжая растягивать эспандер: – Я ведь сказала, что никого не хочу видеть… Ответом была тишина. Лёгкий ветерок скользнул по парку, тронув её волосы. И в этом ветре Микаса уловила запах. Знакомый. Родной. Настолько, что сердце пропустило удар. – Даже меня? – прозвучал ровный голос с едва заметной хрипотцой. Эспандер выпал из её рук, упав к ногам. Это был он. Леви. Микаса резко распахнула глаза и, щурясь от яркого солнца, подняла взгляд. Он стоял прямо перед ней, и всё вокруг будто исчезло. Она растерялась. Первым, что вырвалось из её уст, была не радость, не облегчение – а защитная реакция, болезненная и нелепая: – Если… ты пришёл сказать, что бросаешь меня… то не стоило. Можно было просто передать записку.. «Боже, что я несу…» – мысленно ударила себя Микаса. Наступила тишина. Только ветер тихо трепал кроны молодых деревьев. Теперь, глядя на него внимательнее, она заметила, как он изменился. Леви был в строгом костюме, тёмном пальто, поверх которого был небрежно накинут белый больничный халат. В руках – букет нежно-розовых роз. Почти таких же, как тот, с которым он встречал её на вокзале когда-то.. давно..? Он выглядел уставшим: под глазами пролегли лёгкие тени, взгляд был чуть потухшим, будто он плохо спал последние дни. Он наклонился и поднял упавший эспандер у её ног. И вдруг… он не поднялся. Леви опустился прямо на колени перед ней, на холодную плитку парка. Микаса застыла. – Прости меня… пожалуйста, – его голос звучал чётко, но в нём слышалась напряжённая сбивчивость, будто слова рвались наружу быстрее, чем он мог их осознать. – Я не должен был так поступать… Я не должен был ставить своё горе выше твоего. Ставить свою боль выше твоей. Молю, прости меня… и будь со мной вновь. Потому что всё время, проведённое с тобой… это было самое искреннее, самое нежное и самое лучшее время в моей жизни. Потому что… потому что ты была рядом. Микаса не верила своим ушам. Она ожидала всего: холодных обвинений, разговоров, полного молчания… но не этого. Леви стоял перед ней на коленях, смотрел на её израненные руки и… просил прощения. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышат все. Микаса медленно привстала со скамейки и, словно в каком-то тумане, тоже опустилась на колени напротив него. Она дрожала, как осиновый лист. Внутри всё кричало одно: "Да. Да. Да." Но слова застряли где-то в горле. Она просто обняла его. Аккуратно, словно боялась спугнуть этот момент. Её пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Леви поначалу не двигался, будто тоже не верил. А потом его руки обвили её спину, прижимая к себе крепче. Она ощутила его дыхание у своей шеи и услышала тихий, почти шёпотом произнесённый: – Ты самое дорогое, что осталось в моей жизни… Микаса хотела посмотреть ему в глаза, но он прижал её чуть сильнее, не давая отстраниться. – Я люблю тебя, – прошептал он. Её сердце будто взорвалось от этих слов. Микаса прижалась к нему ещё сильнее, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя под щекой холодную ткань белоснежного халата. – Как ты… как ты тут оказался?.. – её голос дрожал. И тут же она сама себя перебила, всхлипнув от нахлынувших эмоций и слёз: – Нет, это не то, что я хотела сказать… Я… я тоже тебя люблю. Она ощутила его ладонь на своей голове, мягкое, осторожное поглаживание. – Я знаю… – его голос был таким тихим, что он звучал почти как мысль. – Я прочёл твоё письмо.. Микаса застыла. Сердце болезненно сжалось. Ей вдруг стало мучительно стыдно за то предсмертное письмо, за эти отчаянные слова, которые она тогда писала, не веря, что кто-то когда-нибудь их прочтёт. Леви медленно, почти осторожно, будто боялся спугнуть её хрупкое состояние, снял руки Микасы со своих плеч. Его движения были мягкими, тёплыми, такими, какими касаются самого дорогого. Он взял её запястья в свои ладони – крепкие, но на удивление бережные – и задержал взгляд на них. Он словно изучал каждую линию, каждый неровный след заживших швов, медленно проводя пальцами по коже. Его прикосновения были такими лёгкими, что они больше напоминали не осмотр, а поглаживание, будто он хотел стереть боль, что скрывалась в этих шрамах. – Тебе было очень больно… – тихо, почти шёпотом, произнёс он. Его голос звучал так, словно он извинялся не только перед ней, но и перед каждым её шрамом. Он медленно, с той невероятной осторожностью, которую он всегда умел проявлять, поднёс её запястье к губам и поцеловал один шрам. Потом – второй. Его движения были наполнены нежностью и какой-то почти отцовской заботой, которой Леви, казалось бы, никогда не показывал никому. Микаса опустила голову, стараясь не встречаться с ним взглядом. Она чувствовала, как сердце бьётся всё быстрее, как внутри всё дрожит, и всё же говорить было трудно. – В тот момент я не ощущала физической боли… – её голос прозвучал приглушённо, почти виновато. Леви отвёл один взглядом локон, сбившийся на её лицо. Его пальцы были чуть шершавыми, но касание оказалось удивительно тёплым и нежным. – Ты подстриглась… – тихо сказал он, кончиками пальцев проводя по её скуле, будто проверяя, настоящая ли она сейчас перед ним. Микаса не знала, что ответить. Слова казались ненужными и в то же время необходимыми, но они застряли где-то в горле. – Взгляни на меня… – попросил он, и это звучало не как приказ, а как тихая просьба, почти мольба. Микаса медленно подняла голову. Её глаза были полны слёз, взгляд дрожал, как и она сама. Леви смотрел на неё внимательно, почти болезненно – будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Он видел, как её нижняя губа предательски подрагивает, как она изо всех сил старается удержать себя в руках. – Теперь всё будет хорошо… – произнёс он тихо, так уверенно, будто клялся. В этот момент Леви понял – ради неё он готов на всё. Абсолютно на всё, лишь бы она больше никогда не испытывала этой боли. Он медленно наклонился ближе. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, будто он боялся причинить ей ещё хоть малейший дискомфорт. Но в нём было столько нежности, что Микаса почувствовала, как в этот момент слёзы окончательно прорвались, горячими струйками катясь по её щекам. Леви, всё ещё целуя её осторожно, молил где-то внутри – лишь бы она осталась с ним, лишь бы согласилась провести с ним ещё как можно больше времени, как можно больше дней, недель, лет. Он аккуратно держал её за руки, словно каждая была из хрупкого стекла. Он не сжимал их, не обнимал крепче, чем нужно – только мягко касался, боясь причинить даже тень боли. Сколько времени прошло – они не знали. Минуты растянулись, словно вечность, и в то же время пролетели мгновенно. Наконец Леви медленно помог ей подняться. Он протянул ей букет, который всё это время держал в другой руке, и с серьёзным видом, в котором угадывалась лёгкая шутливость, сказал: – Ты больше не будешь поднимать ничего тяжелее этого букета. Максимум – чашку чая. Микаса всхлипнула и, всё ещё утирая слёзы, еле заметно фыркнула – смешок, который прозвучал неожиданно мягко, как будто в нём впервые за долгое время появилась тень тепла. Леви взял её за руку, снова мягко поднеся запястье к губам, и легко коснулся его. Потом они медленно пошли по парку, углубляясь в его тенистые дорожки. Ветер мягко играл её короткими прядями, а Леви шёл рядом, чуть наклонившись к ней, словно невидимо защищая от всего мира. ****** Они провели в парке весь оставшийся день, пока солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие розово-золотые оттенки. Ветер, уже тёплый и чуть влажный, носил в воздухе запах сырой земли и букета лежащего рядом на скамейке, напоминая о весне, которая постепенно вступала в свои права. Леви и Микаса сидели на старой деревянной скамейке в глубине парка, где было тихо и почти безлюдно. Время текло медленно, будто само позволяло им насытиться этим редким покоем. Иногда они говорили тихими фразами, но чаще просто молчали, будто слушали друг друга через это молчание. Микаса чувствовала себя странно спокойно – впервые за долгое время. Её руки лежали в ладонях Леви, его большие пальцы время от времени проводили по внутренней стороне запястий, почти невесомо, будто он всё ещё боялся случайно причинить ей боль. Она то и дело ловила себя на том, что не хочет отпускать это мгновение, не хочет, чтобы вечер кончался. Только когда тишину нарушили мягкие шаги, они одновременно подняли головы. К ним подошла медсестра – молодая женщина в аккуратно выглаженной форме, с доброй усталой улыбкой. – Прошу прощения… но часы посещений на сегодня подошли к концу, – сказала она негромко, словно жалея прерывать их двоих. – Завтра господин может подъехать в любое удобное время, в отведённый промежуток. Микаса чуть опустила голову, взгляд её был всё ещё мягким и задумчивым. Но спустя несколько секунд, когда медсестра отошла, она тихо спросила: – Ты приедешь завтра?.. – её голос прозвучал осторожно, как будто она боялась услышать отказ. Леви посмотрел на неё внимательно, чуть приподняв бровь, и ответил вопросом на вопрос: – Сколько ты ещё здесь пробудешь? Микаса отвела взгляд, уставившись на свои ноги. Она теребила край рукава, как будто это могло скрыть её волнение. – До конца месяца… если не захочу остаться подольше… – ответила она чуть тише обычного. Леви, не отводя взгляда, сказал спокойно, но в его голосе слышалась та особая уверенность, которая всегда давала ей опору: – Если тебе это правда необходимо, если это нужно твоему состоянию, оставайся здесь столько, сколько потребуется. Я буду приезжать каждый день… если ты не против. Но в конце… я заберу тебя к себе. Микаса подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула тёплая, почти робкая улыбка. Она чуть прикусила губу, будто старалась сдержать слишком явные эмоции, и тихо сказала: – До конца месяца… а потом я вся твоя… Леви чуть склонил голову, и уголки его губ дрогнули – то была не совсем улыбка, скорее, лёгкий, едва заметный отклик на её слова. – Даже так? – произнёс он спокойно, но в его голосе чувствовалось что-то новое – тёплое и глубокое. – Даже так… – повторила Микаса, улыбнувшись чуть шире. В этот момент она впервые за долгое время мысленно поблагодарила судьбу за то, что когда-то свела её с этим человеком. Когда они уже прощались, Микаса обняла Леви крепко, но осторожно, словно боялась, что он исчезнет, если она отпустит его хоть на секунду. – Я буду ждать тебя… – прошептала она, чувствуя, как её сердце вновь забилось быстрее. Леви чуть отстранился, но только затем, чтобы снова поднести её запястья к губам и поцеловать их, так бережно, что это больше напоминало обет, чем простое движение. – Тебе больше не придётся долго ждать, –сказал он ровно, но в его голосе звучала едва слышная мягкость. – Теперь у нас впереди вся жизнь. Микаса закрыла глаза, стараясь запомнить этот момент – тёплый, тихий и настоящий. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, а сердце впервые за долгое время перестало болеть..