Девять причин как последствие первой

Тлеющий огонек приближается к коже, и время, кажется, теряет ценность; замедляется, замирает, точно так же, как и воздух, разрезаемый ими. Жар скользит по поверхности кожи, оставляет мимолетную, едва уловимую боль, жженую рану – напоминание о произошедшем.      Ён Хи давит сигаретой 6 секунд – ни больше, ни меньше; ровно столько, сколько он того заслуживает. Огонек оставляет едва заметный след – на его лице не дрогнул ни единый мускул.       Она, кажется, с садистским удовольствием втирает пепел в его запястье, а он лишь чувствует запах горелой бумаги. Смотрит на её худые пальцы, невесомо держащие сигарету, и улыбается своей искренней улыбкой, стоит им отдалиться.            Немного больно, но, впрочем, почти не ощущается.           — И как? – хмыкает Ён Хи, впившись в него неморгающим, в какой-то мере угрожающим взглядом.          Она святой не была, к духовному равновесию не стремилась и явно не походила на показатель справедливости. Ён Хи не скрывала того, что закрывает глаза на все, казалось бы, важное, что происходило вокруг, оставаясь в своем собственном мыльном пузыре, которое оказалось куда крепче обычного.       Но это не относилось к Субону; к Субону, чьи ошибки она видит на поверхности, чье существование имело куда меньшую значимость любого другого подростка Кореи. Он – мусор. Но Ён Хи не скрывает, что он её любимый. Не в романтическом плане, никак нет. Слов не хватит, чтобы описать её чувства к нему.       Он – последняя мразь, самый лицемерный человек, в котором она видит свет. Идеализирует, как маленький ребенок и, закрыв уши ладонями да хлопнув ножкой, верила в него.            Казалось бы – вчера она хорошо понимала, кто он на самом деле. Но сегодня всё так отличается. Как и будет отличаться завтра. И так всегда.       Ён Хи хочет, чтобы так было всегда.           Было ли ей важно, что он стал чьим-то стимулом, толчком к веревке, намертво зацепленой к комнатной люстре? Не особо.       Было ли ей горестно увидеть, как он тушит сигареты – которые даже не курит – об очередного запуганного первогодку без родителей и с бабулей-сердечницей? Нет. Было ли мерзко? Да.            Наверное, это было что-то по типу солидарности, немого правила, провозглашенного у сирот. Не сказать, что ей оно было важно. Но совесть была даже у таких, как Ён Хи; смолчав два раза, она начала действовать на третий.       В пачке сигарет, которую Субон носил в заднем кармане школьного рюкзака – возле подкладки, которую пришивала она, – отсутствовало шесть сигарет. Ещё шесть послужили ему уроком.            Если говорить честно, Ён Хи немного слукавила, сказав, что он заслуживает лишь на шесть секунд; она знала, что то была не первая пачка – и, кстати говоря, наверняка не последняя. Но она впервые чувствовала к кому-то что-то такое, как к нему; необоснованную благодарность, что появилась внезапно и непонятно откуда. И даже если она многого не понимает или понимает, но неправильно, что-то на интуитивном уровне подсказывало ей, что причинять боль ему – сравне богохульству у церкви сразу после того, как вышел оттуда.            В Бога она верила. И Субон стал её верой. Новой, особенной. Её.          Субон беззаботно улыбнулся, поднял темные глаза, которые казались ещё темнее и глубже из-за своеобразного эффекта, что создавало недавно открытое им увлечение. Осмотрел равнодушное лицо Ён Хи и потянулся к ней обожженными руками, обхватывая её за шею и притуляя ближе к себе. Она не брыкалась. Привыкла.            — С тобой любая боль не страшна, Нуна, – казалось бы, тепло говорит он и гладит длинными пальцами по её макушке, зарываясь ей в волосы. Только вот ладони у него безумно холодные; не те, которые были когда-то.           Она игнорирует его так называемый прилив нежности; на самом деле эмоции, которые он не успеет выплеснуть из-за их чрезмерного переизбытка.       Ён Хи следует его примеру; делает то, что делает, кажется, близкий ей человек. Так ведь правильно. Правильно же?      Встаёт на колени и тянется к его голове, в то время как руки Субона перемещаются ей на плечи, следом – на талию. Он вдыхает её запах, трется холодным носом о шею. Ён Хи касается его волос; достаточно длинных, чтобы школьные учителя делали ему замечания о его внешнем виде в коридорах.       Жесткие.      Неделю или две назад он осветлил их; сделал белыми-белыми, как снег, которого она маленькой ожидала, вглядываясь в разрисованные морозом окна. Но теперь они такие же сухие, как и его голос, в котором больше не было её Субона.       Она злилась, и было непонятно, на кого именно: на Субона, который испортил то, что она ценила, или на себя, которая позволила этому случиться.          Ён Хи теряет веру, а вместе с ней – уважение. Его касания теперь будто бьют её током, но руки, на которых останутся следы от сигареты, что она держала, все равно заставляют её придвинуться ближе. Опустить пальцы на шею, только бы не трогать волосы; сухие волосы, которые стали серединой между отправной точкой и феерическим концом.       Ён Хи молчит, когда он кусает её шею. Не в том смысле, когда люди пытаются сделать друг другу больно; наоборот, приятно. Её выражение не меняется, глаза как и были, так и остались на стене; белесой, обшарпанной временем, но не сменившей цвет.           Кстати, где они?           На улице темно: сквозь едва качающиеся на ветру полупрозрачные шторы пробивается тусклый, лунный свет. С настежь открытого окна льется прохладный, свойственный весне сквозняк, сдувая придавленный горшком тоненький листок бумаги. И только окурок на одеяле рядом напоминает, что Ён Хи тут по собственному желанию.       Внизу сидит мужчина, лет на 15 старше их, который, кажется, только что развлекался с другим парнем. Субон никак на это не реагировал и всё, что он взял с той комнаты – пакетик с наркотиками, за который он заплатил. Ну, или Ён Хи надеется, что заплатил.            Ён Хи знает, что секс – это то, почему у неё дома всегда лежит свежий хлеб, а рубашка чистая и хорошо пахнет. Она не видит никакого эмоционального основания в подобном; лишь животное влечение, возбуждение, за которое отвечают определенные мозговые участки.       Нормальным людям ведь приятно от этого. Поэтому когда Субон впервые потянулся к застежке на её школьной юбке, она не была против. Она же нормальная.       Он – её вера. И ей повезло, что именно он ею и был; Субон нежен настолько, насколько может быть таковым кто-то, вроде него. Он не принуждает её и стоит Ён Хи отрицательно махнуть головой, он переключится на другую тему. Отношения их едва перевалило за границу «знакомые», до сих пор металось на «знакомые-друзья» и куда-то дальше никогда не зайдут просто потому, что там тупик.            Ён Хи не любит Субона, ведь видит в нём свое собственное, личное божество.       Субон не любит Ён Хи, ведь относится к ней соответствующе – как к поданной, одной из многих прихожанок его храма, но самой верной; той, что оставляла большие пожертвования, а он, по доброте душевной, уделял чуток больше внимания.            Они изменились, а, казалось бы, прошло полгода; может, чуток больше, а то и наоборот – меньше.            Говорить о камнем внутреннем под наркотиками оказалось куда более действенно, чем на лавочке у дома с пачкой дешевой хангвы.            Субон сжимает её в объятиях, и в сердце у Ён Хи даже екает что-то; так давно она не чувствовала подобного умиротворения рядом с ним, которое и привлекло её поначалу. Тело прекратила бить мелкая дрожь, получаемая от тактильной связи вместе с ним и Ён Хи тяжело вздыхает.       Субон откидывается на кровать позади вместе с ней, и лежат они так пару-тройку минут; со стороны наверняка казалось бы, что они спят.       Он начинает гладить Ён Хи большим пальцем по спине где-то в районе между лопаток. Аккуратно так, кропотливо, как с куклой; Ён Хи понимает, что это значит. И от осознания ей хочется взреветь.            Её божество пытается её покинуть.            Оставить, как пленного, прикованного к стене, что знал слишком многое. Она сжимает его рубашку сильнее пальцами, вдыхает его пьянящий аромат, тихо дышит рядом.             — Может перекрасишься? – едва уловимо, совсем спокойно и безветренно спрашивает Ён Хи, а в голове так и мелькает: нормальная, нормальная, нормальная.  – Во что нибудь более натуральное.            — Не, — говорит он, не находя её предложение хоть сколько-то привлекательным, разрывает их контакт и приподнимается на локтях. Медленно поднимается с кровати, делает два шага к комоду, берёт пакет с четырьмя таблетками, точное название которых Ён Хи не смогла бы сказать, даже если бы сильно попыталась.                Смотрит на них пару секунд и оборачивается к Ён Хи.       Такое уже было. Она знает, что будет дальше. И пока ещё остаётся, скажем, в ясном уме, тараторит:       — Покрасишься в розовый. Или фиолетовый, – не спрашивает, ставит перед фактом его так, будто вот она – его мать, для которой мнение сына настолько же беззвучно, насколько же и мнение Ён Хи для этого Субона.       Он нерасторопно шагает обратно, так, как идет палач к жертве, садист к пленнику, и, казалось бы, смакует каждую секунду ожидания, каждый вздох, что слышит от Ён Хи. Глаза у него полны кошачьей лени, безразличия, смешанного с чем-то холодным, почти что ледяным.       Так – везде и всегда – смотрят на предателей.       Что в фильмах, щедро приукрашенных сценаристами, которые не стесняясь туда впихнули ненужной воды больше, чем самого сюжета; что в жизни, где нельзя перемотать секунду назад, чтобы пересмотреть особо запавший в душу момент.       Только вот Ён Хи не предатель. Не игрушка, и, кажется, то самое близкое и ценное, что осталось у Субона. Она знает о том, что он клялся унести в могилу, и Субон твердо уверен, что она сделает то же самое.           Субон слаб; как бы ему не хотелось стать сильным, угнетая своими желаниями других, он навсегда останется таким – жалким и трусливым, смотрящим на свое отражение с мутным взглядом. Ён Хи одна из его слабостей.       И он считает, что она сама в этом виновата.             Его не волновала её личность. Она первой подошла.       Его не волновали её проблемы. Он рассказывал о своих.            Его она не интересовала в любом из предложенных смыслов, и он, не считая её ничем большим, нежели молчаливым слушателем, звонил просто ради иллюзии, что ему не плевать. Не ради неё, никак нет; в первую очередь он убеждал себя в том, что на самом деле силен и ему ничего не стоит бросить её, когда кукла, которая считала себя чем-то большим, чем есть на самом деле, окончательно износится.       Но почему-то запоминал, улавливал выброшенные между строк слова о том, что она хочет научиться вязать. Что шоколадное молоко, продающееся в любом из магазинов, она считает безумно вкусным, что здоровье у неё конское и последний раз она болела ой как давно.           Вот она – проблема.           Он приносил сладкое под её окна и ночевал там же, что в древние времена наверняка бы сошлось за нежность, вроде той, которую восхваляли поэты в своих длиннющих стихах на несколько страниц; но в их мире это называется безрассудностью, граничущей с глупостью.       В какой-то из книжек, наверняка одолженной в библиотеке и навсегда затерявшейся где-то в кривых полках его дома, он случайно наткнулся на строчку, где герой – такой же подросток, как и он, –  размышлял о чем-то великом. Не о проблемах с учебой, не о заработке денег или симпатичной однокласснице, которая жалась к локтю неприлично близко; он думал о том, что там, за Солнечной Системой. За Космосом, созвездиями или планетами. О желаниях. О жизни и смерти, о… впрочем, Субон сейчас занимается тем же.          «Жизнь за жизнь, а мечта за мечту»           Тогда Субон и начал активный поиск того, что можно противопоставить Ён Хи. Заменитель, с которым молчание могло быть настолько же громким, а слова – такими же легкими.       Некоторые виды наркотиков вполне сносно справлялись с поставленной задачей, и на оценку он мог даже поставить твердую семь, в то время как Ён Хи оценивал так, на четыре.      Она наскучила. Она – слабость. Тишина и голос, его совесть, которая не спешила кусать, но любила шептать.           Сказать честно, ему иногда – почти всегда, на самом деле, – было от неё мерзко. От того, как она почти что слепо идёт за ним, верит в его чистые помыслы, хотя сама-то нехило натерпелась от жизни. Кому, как не Ён Хи знать о том, какая же судьба бывает невыносимая, несправедливая и часто противная.           А потом ему стало жаль.           Потому что Ён Хи помнила, как кривила губы от всей той житейской неправильности, но рядом с ним – забывалась.       Он её отрава. Яд, медленно высасывающий жизнь.           — Я ухожу со школы, Нуна, – тихо шепчет он. – Не злись, ничего не измененится.       Ён Хи не хочет закрывать глаза, впервые, кажется, хочет что-то изменить и хотя бы в последний раз запечатлеть то, как это начинается. Но, в конце концов, трусит; её веки тяжело опускаются, а она предательски громко, рвано, выдавая своё несколько несвойственное ей состояние, вздыхает.       Ён Хи мало разбирается в человеческих эмоциях, часто делит их на те, что видит на палитре, упрямо отрицает оттенки и тоны. Но, кажется, ей страшно – так, как было тогда, в глубоком детстве. Под ложечкой что-то заныло, в животе свело, а руки пробила мелкая, едва видная дрожь.       Субон её знает.       Он гладит её по голове, как маленького ребенка, наверное, сжалившись и давая шанс успокоиться. В правой ладони сжимает таблетки: две целые, и одну половинку. Левую приподнимает к её макушке, зарывается тонкими пальцами в корни, а потом, словно на эдаком водопаде, спускается вниз, к кончикам, своеобразно распутывая волосы.             — Нуна сладко пахнет, – бездумно бросает он, а Ён Хи, прекращая обращать внимание на его сладостный, низкий голос, в несколько раз лучше ощущает теплое дыхание Субона, скользящее по её щеке. – Раньше ты пахла иначе. Сменила духи?           Субон заговаривает её, а она чувствует благодарность, неописуемую размером. Он всегда так делал, и, возможно именно потому, что это делал он, Ён Хи становилось легче; не так страшно, спокойнее.           Он не дает возможности ответить; на свой язык ставит таблетки, которые только что вытащил из специально доставленного ему пакетика, приближается ближе, заставляя Ён Хи почувствовать тот же жар, что он ощущал при соприкосновении сигареты к его коже, и медленно, неторопливо прижимается к её губам. Открывает рот, проталкивая две пилюли, а себе оставляя одну, не целую; заставляет её проглотить, прижимая ближе к себе за волосы.       С его рук она готова выпить чистого мышьяка, отравиться и не пожалеть о смерти. Главное – с Субоном.           Пуговицы чистой, идеально выглаженной блузки одна за одной распахиваются, оголяя худые, девчачьи ключицы и заставляя Ён Хи поежится от едва уловимого сквозняка, играющего с шторами.       Это всё уже было, и, в каком-то смысла, Ён Хи успела привыкнуть.       Было.          Было.          Было.      Было.      Было.      Было.             Было так часто, что она не скажет, как много. Иногда стоя в душе под горячей водой, смывающей с неё всё, что было, Ён Хи поднимала голову и смотрела в потолок представляя, что там – голое небо, не покрытое пушистыми, густыми облаками. Стоило ей обернуться, и там, по левую сторону, стояли мама с Субоном.       По правую, почему-то, пусто.           Когда Субон сжимает её талию несколько сильнее, поглаживая кожу большим пальцем, Ён Хи забывается и не задумывается о том, что она проглотила порядком больше, чем взял в ладонь парень. Не обращает внимание череду странных звуков на первом этаже, на крики, что явно не были результатом чужой похоти, на табун шагов. Сама она сладко, протяжно стонет, стоит Субону сжать её грудь в ладони, заставив бюстгальтер упасть на грязную простыню под ними. И тело так обмякло, кажется, от касаний Субона, таких аккуратных и в то же время торопливых; ничего не важно, пока он рядом.      Ён Хи не сразу поняла, что больше не ощущает тепла, исходящего от чужих ладоней. Не сразу поняла, что ту потерю сил она испытала не от Субона, а от опиоидов, название которых она узнает порядком позже. Незнакомые голоса – много голосов, похотливых и грязных, – различить сразу тоже не удалось; почему-то Ён Хи считала, что это её личные демоны заставляют отказаться от Субона, будто о чем-то предупреждая. А стоило ей понять, что глаза слипаются не просто так, она приоткрыла веки, глядя вверх: там, вопреки желаниям, не было кристально чистого неба. Трое невысоких, среднестатических по мерках Кореи мужчин, возрастом не больше двадцати пяти, среди них – тот, что развлекался с несовершеннолетним мальчишкой на первом этаже.      Все, как один, смотрят на Ён Хи, облизывая и кусая взглядом одновременно, и Ён Хи – кажется, все же не нормальная Ён Хи – поняла, что её отличало от нормальных. Кислое отвращение вернулось к ней, ведь её обезболивающее, Субон, что привстав с кровати смотрел не на неё, а в её глаза, прямо в душу, перестало действовать.       Мерзко. Её Бог придал её жертвоприношению ради щедрого урожая. Свою единственную и самую верную последовательницу, которая, несмотря на подобную несправедливость, задумалась о том, что всё равно готова его простить, стоит ему лишь попросить.           — Ничего такая, симпатичная, – смогла различить слова одного из, наверное, бандитов, Ён Хи.       Она не знала, как выглядят бандиты. В её понимании это образ, собранный из одних лишь стереотипов – бритая голова, сломанный нос или непонятная каракуля на шее.       Эти выглядели не так. Совершенно обычно. Без лишних проколов в ушах или кричащих шрамов на щеках.           На его слова Субон лишь цыкнул, потрепал свои волосы и обернулся к нему, вскидывая одну руку.          — Ничего такая? Да за ней очереди стелятся, – будто обиженно фыркает Субон. – Здоровая, зубы и зрение в норме, волосы крепкие. За такую куш сорвать можно, а ты мне «симпатичная» говоришь.            Что происходит?          Ён Хи плохо слышит, что они говорят. Не потому, что общаются они тихо, а потому, что слух предательски подводит. Внизу что-то упало, и, кажется, разбилось, из-за чего двое из мужчин спускаются вниз, ругаясь под нос и оставляя в комнате с Ён Хи Субона и того, что Ён Хи уже видела прежде.       Он ударил ребром ладони Субона по затылку:               — Балда. Нам незаметная нужна была, а не та, «за которой очереди стелятся», – Субон не без раздражения смотрит на него, потирая макушку.            — Да она подружек своих всех отшила, с семьи только мамка, и то – шибанутая и даже не родная.              — Смотри мне, создашь проблемы – вся твоя семейка будет кровью расписываться, что сестра твоя с Америки, что отец с трущобов.         Ён Хи не видела его лица, но понимала, что он – намного старше их всех. Она не смотрела на него. Только на Субона. Субона, который, в свою очередь, не смотрел на неё.       Это что получается, он её убить захотел? Задушить в ней огонек зародившейся веры, что воспалялся с таким трудом, как на ветру в зимнюю стужу?       Сердце неистово билось о голую грудь, но в голове было пусто. Ни одной мысли, даже примерного понимания того, что ей делать. Будто это в самом деле проделки разгулявшейся фантазии, результат слишком высокой дозы того препарата, что попал в её рот.      В комнате тихо, но в то же время шумно; она видит то, как Субон нервно машет руками, на которых остались следы от недавней сигареты, но всё равно будто слепа. А из стабильного лишь обмякшее тело, которое она даже при желании поднять не может.       Субон что-то говорит тому мужчине, а тот, подхватывая с комода почти пустую бутылку, отпивает содержимого. Бросает Субону равнодушный ответ, а тот петушиться, как маленький ребенок, и совсем несерьезно тыкает тому среднем пальцем в лицо и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью.       Ён Хи впервые видит Субона таким. Она думает об этом из неразделимым трепетом, хотя должна переживать как и о сохранности, так и о сохранности каждого из её органов.               Мужчина двумя глотками заканчивает бутылку, и откидывая её на кровать, садится возле Ён Хи. Он тяжело опускает голову на скрещенные руки, вздыхает, оглядывается на почти полностью обнаженную Ён Хи позади и, тихо, медленно, но почему-то внятно говорит:                 — Жалко мне тебя, но ничего не поделаешь, – Ён Хи что-то шепчет одними губами, сама не понимая, что именно, но точно протестующее. Он усмехается. – Знаешь, скольких я девушек и парней продал? Если тебе повезет, станешь игрушкой какого-нибудь извращенца из Китая.               Мама мечтала посетить Китай.               — Чхве Субон… маленький говнюк. Стоило отрубить ему палец, так, для профилактики. Или денег с твоей продажи дам порядком меньше… – вслух размышлял он и Ён Хи будто током ударило.            Кровь стала такой же горячей, как огниво, которое она держала не так давно, а голова вновь чисто-мыслящей, как небо, о которым она думала вновь и вновь. Тело вновь зашевелилось и она задергала пальцами рук, проверяя, как работают её мышкцы.       Продать.      Китай, Субон, какой-то мужчина и она, в одной юбке с странным привкусом во рту. Ощущения все ещё притупленные, но одна лишь мысль, мельком пробежавшая по закоулку её сознания, смогла привести её в чувство, почти до конца избавляя от дурманящего наркотика.       Мужчина – явно такая же жертва судьбы – смотрел на свои руки пустым взглядом, опустив голову. Он, попавший где-то в плен собственных мыслей и тревоги, не замечал даже поднявшейся позади Ён Хи, которая бешеными глазами глядела вперед. Страх пропал, и демоны – те самые, мерзкие-мерзкие, но оберегающие её одну, – залились хохотом, управляя её костями.       «Убей подонка!»      «Не завязал он тебя, значит покончишь с ним ты!»      «Дай ему бутылкой по голове! Разломи череп!»      Кричали ей на ухо те, и она, двигаясь лишь за своими собственными желаниями, потянулась к его шее. Навалившись на него всем телом, он, не ожидавший подобного, упал на пол на колени, утягивая за собой Ён Хи, но та, ожидав подобного, ладони не разомкнула. Он, прижимаясь щекой к грязному ковру на полу, пытался скинуть девушку с себя, которая даже при хорошей физической подготовке чисто из-за особенностей ещё не до конца сформировавшегося организма не могла быть сильнее взрослого мужчины, но почему-то это не получалось: Ён Хи затвердела, точно камень, и даже руки её не дрожали, все сильнее и сильнее стискивая его горло. Он что-то там шипел, чуть ли блеваясь слюной и кровью; Ён Хи не слышала, что именно. И не хотела слышать, если говорить честно.       В её руках – не он один, а вся земля, а в глазах – один лишь Субон. Но уже не потому, что тот нагло занял центр её мира; Ён Хи никогда прежде не чувствовала подобного. Никогда не ощущала зверя в груди, что сейчас расцарапывал её, такого жара под кожей, словно полыхающее пламя, что обжигало изнутри. Перед лицом густая пелена и только ощущение чужой шеи не дало ей отключиться, бродить мертвым духом по округе, ведь казалось, без Субона она – никто.       Руки дрожат, но не потому, что ей страшно. Плечи до безумия напряжены и даже под влиянием слепой ярости она понимает, что убить его не сможет; просто потому, что силёнок не хватит. Но ей хочется убить. До чертиков сильно.       Мужчина под ней посинел, и когда Ён Хи встала с него, шатаясь и выглядя словно призрак, он начал кататься по полу и судорожно – наверняка ещё и громко, но Ён Хи до сих пор не слышит – глотать ртом воздух. Ён Хи медленно, с безвольно висящими руками вниз её нагого тела, подошла туда, где, как ей казалось, были отброшены её туфли с низким каблуком, которые мама покупала у дорогого мастера. Ён Хи надевает их и когда уже мужчина, понемногу отдышавшись и, кажется, начиная крыть её негромким из-за недавнего удушения, вялым матом, она вновь подходит к нему, ударяя ногой в лицо так, из-за чего у того наверняка закружилась голова. Он заныл, и, кажется, попытался что-то опрокинуть, чтобы своеобразно позвать на помощь коллег, застрявших внизу, ибо голосом воспользоваться не может, но, как назло, тело валяется на пустом полу.       Ён Хи смотрит на тонкую струйку крови на его опухшем лице, и, не теряя времени, которым, казалось, сейчас управляет она, ударяет ещё раз. И ещё, ещё, ещё… бьёт по лицу, представляя, какие гематомы она оставит, как долго синяки бы сходили с него… а потом, когда мужчина уже на грани сознания, а может и вовсе потерял его, Ён Хи, не желая мелочиться, встаёт тому на горло, навалившись на него практически всем телом. И стоит так до тех пор, пока не услышит треск хрящей – первый признак сломанной трахеи. С его рта выходят кровавые пузыри, а для Ён Хи это чуть ли не загляденье; слизистые повреждены, а он – уже мертвец.              Не так это и страшно, да, Ён Хи?           Она тяжело вздыхает, и всё ещё слепыми от ярости глазами рыскает по комнате в поисках своей вещи, закрыв её на замок. Не утруждает себя даже одеться по-человечески, лениво застегивая бюстгальтер за спиной и закидывая блузку в сумку, в которой покоятся тетради и книжки, используемые ею в школе.            «Я ухожу со школы, Нуна.»          Она его не найдет. Она едва помнила дорогу к его дому и как никогда ясно понимала, что там будет лишь потрепанный жизнью старик, бредящий о своих собственных тараканах в голове.       Не убьёт – и это её разочаровывало больше всего.              Смотрит на открытое окно и ступает к нему, согнувшись в спине; мама бы такое не одобрила. Не чувствует даже холодного ветра, не ежится, как это должно быть. Смотрит вниз, на обнаженную землю под собой и на гладкие стены; ни одного выступа или куста, но это не страшно. Садится на оконную раму, оглядывает пустую улицу и, не торопясь, прыгает. Чуда не случилось, на ноги приземлится, как кошке, ей не получилось; лодыжку больно свело, а голые коленки вместе с ладошками разодрало. Её бы должны заметить, да окна затянуты шторами – не особо внушающая доверия маскировка от потусторонних.          Даже не оглядываясь на окно на втором этаже, из которого недавно выпрыгнула, Ён Хи, едва перебирая ногами – одной относительно целой и другой как минимум вывихнутой, – плелась вдоль улицы, глядя на носок своей туфли, грязный от чужой крови. Адреналин, окативший её с головой недавно, ещё не отпустил, и она, не замечая даже колющей боли, сопровождавшей каждый её шаг, хотела лишь одного – назад. Не в дом, полный подозрительных мужчин и разных видов наркотиков. Не в дом, в котором она была прописана. Не в дом, где тени искажали стены, заставляя детей, живущих в нём, зажимать глаза и уши кулаками. Она хотела к Субону, которого ненавидела так же сильно, как и мечтала о нём. Противоречила сама себе, желая покончить с ним окончательно, почувствовать его теплую кровь на руках и в то же время вымолить прощения, будто она виновата в том, что произошло.          — Ты в порядке? – Ён Хи игнорирует чей-то нервный голос, пока нарушитель её спокойствия вдруг не дернул её за руку, заставляя сумку, брошенную на плечо, скатиться вниз и упасть на землю. – Э, извини!            Слишком громко.          Она не поднимала на него взгляд; слышала, как он треплется о чем-то, что наверняка связано с её состоянием. Видит как он поднимает упавшую сумку и заглядывает ей в глаза, сжав челюсти; вид у неё наверняка не сладкий.           — На тебя напали? Изнасиловали? Блин, прости, я не знаю, что делать в таких ситуациях. Давай я отведу тебя в полицию?            Она видит его по шею; мальчишка, младше неё на года три, а то и четыре. Ещё не переодетый с формы средней школы, что работает тут, в округе, в районе трущобов, подобных тем, где жил он. Манерам не особо обучен, тыкает ей, хотя видит, что она, по факту, старше, но боязко отводит глаза, будто боясь случайно посмотреть чуть выше её голого живота.      Он мнётся на месте и кусает губы, немного отшатываясь назад каждый раз, когда цепляет взглядом пустые глаза Ён Хи, в которых не видит ничего, кроме слепой ярости.       Страшно. Но не ей, а ему: даже при наличии достаточно миловидной внешности, девчонка-то стрёмная.             — Э-э, я сейчас уйду, – никуда он не уйдёт. Он надеялся расшевелить её, заставить хотя бы немного дёрнуться от подобной детской манипуляции. Но она молчит, и он, не зная, что ещё сказать, замолкает тоже.            Он опять что-то говорит, и Ён Хи не слышит ничего, кроме повторяющегося в голове «убить Чхве Субона».