Секрет Старейшины Шена (Кейла)

Как же хорошо, что объясняться перед детьми ему не придётся. Только вот возможная причина и плохое предчувствие (которое никуда не ушло, а после того странно изучающего, будто другого человека встретил взгляд от Рона, ещё и усилилось в тройном размере) на этот счёт Шена нисколько не успокаивал. Наоборот.     По правде говоря он сильно нервничал ещё при обнаружении этой (будь трижды проклят этот ублюдок! Нет бы дать ему в кое-то веки отдохнуть после победы над одним психопатом! Нет, надо обязательно его... и ладно бы только он один! Снова нет! Просто необходимо в это впутать не причём ещё и Муана! Так ещё и Волчару сюда закинуть в придачу! Хорошо хоть Ала или Аннис у этого чёртового недобога хватило мозгов не переместить вместе с ними! Хватило же? Если нет, то очень скоро начнётся массовое истребление всех храмов и их упоминаний в местной литературе) книжки, а тут и внезапное перемещение в его прошлый мир, практически моментальная встреча-знакомство с его бывшей командой и детьми (по которым всё таки скучал, но старался не показывать. Хотя от одного мечника это скрывать было абсолютно бесполезно, из-за связи), старательно игнорируемые в его персону пронзительные взгляды и доброжелательные улыбки со стороны убийцы-дворецкого, такие же взгляды от его бывшего рыцаря Чхве Хана, беспокойство за потерявшуюся Волчару и всё это время молчащую систему.     Но даже так благодаря своему мечнику Шену удавалось пока успешно игнорировать Запись и свои эмоции на этот счёт. Только вот, когда он встретился с Древним драконом Эрухабеном, скорее всего главой Магической башни Розалин и бывшей жрицы одного ублюдочного бога Кейдж все старания его мечника успокоить пошли коту под хвост. Взгляд присланный от Кейдж означал только неприятную и раздражающую, из-за одного ублюдка ситуацию в дальнейшем. Ещё и Запись, воспользовавшись случаем постоянно пытается показать тот или иной случай. Особенно моменты на острове Ветров.     Его внимательный мечник, что постоянно проверяет их связь отлично знал о внутреннем состоянии того. Снаружи Шен оставался хладнокровным и почти не выказывал эмоций мимикой лица, но если прислушаться получше к их связи, то Муан ощущал часть чужих кишащие внутри эмоции, выдающих с головой его возлюбленного. Тихие волнение, радость, грусть и сожаления о чём-то от встречи со старыми знакомыми и чуть сильнее вина, нервозность, неверие и от чего-то ожидание удара в спину. И это только то, что он смог определить из того клубка мешанины.     Старейшине пика Славы этот комок смешанных эмоций по связи слишком напоминало о тех временах, когда они постоянно ссорились на пустом месте (в которых чаще виновником был сам Муан, за что ему стыдно до сих пор). Ещё и эта странная способность Запись, что позволяла запомнить всё в малейших деталях, но не давая забыть хоть что-то, а в некоторых случаях эта самая способность могла сама напомнить о чем то не очень приятном самому Шену.     Когда такое случается мечник часто отрывками по связи видит некий остров, окружённый ветрами или три копилки на кровати, а после открытое настежь окно. Были и другие части не более приятных воспоминаний, но конкретно эти три картинки вызывают самое сильное чувство отчаяния у Шена.     Когда связь стала крепче и они стали иметь возможность видеть глазами друг друга или воспоминания второго, то не подумав толком он спросил что это было и мигом пожалел. Муан до сих пор помнит как тот, после понятия смысла вопроса замкнулся и начал подавлять свои ненужные никому эмоции, а он сам впервые увидел такой пустой и мёртвый взгляд у того. Казалось у мертвеца глаза были живее, чем у проклятого Старейшины при этом неосторожном вопросе.     После это конечно разрешилось и они даже поговорили. Мечник извинился, а сам Шен всё же решил объяснить немного про свою способность и случайно обмолвился, что те обрывки были одни из записанных Записью воспоминаний, но судя по ощущениям того страха, неверия до конца, отрицания происходящего и отчаяния — это было одно из самых болезненных моментов его жизни. Прошлых жизней.     Вторым болезненным воспоминанием после острова Ветров стали двое трупов перед огромным монстром. Один из которых на одном колене приседал на землю, руки вцеплены в воткнутый в землю меч, на который опиралась голова. Второй же весь в ранах лежал частично на земле, частично придерживаемый парой рук от лица Шена. Связь передавала такие же эмоции, только немного затуплённей от прошедшего с того момента времени.     В такие моменты Муан чувствовал чужое отчаяние и свою беспомощность помочь хоть чем-то. Стереть или уж тем более забыть эти фрагменты воспоминаний для его Старейшины невозможно, из-за этой дурацкой Записи, но мечник нашёл несколько способов отвлечь того, чтобы эта способность прекратила действовать или по крайней мере переключалась на упомянутые им в разговоре темы. Ещё её воздействие можно прервать прикосновениями, что по словам Шена остро констатируют с самой Записью и помогают отличить ту от реальности.     Потому он пытался всеми возможными способами, как позволяет данная ситуация сейчас успокоить и перевести внимание своего Старейшины на разные темы разговорами. И у него довольно хорошо получалось до того, как они встретили эту троицу. После встречи с ними все его старания рухнули прахом.     Муан хотел было попытаться снова, отвлекнув Шена на счёт личностей этих троих, как тот первым начал рассказывать по мыслезвязи, заставив обомлеть от шока.     «Златовласый — тысячилетний Древний золотой дракон Эрухабен, рыжеволосая — глава башни магов и выдающийся высший маг под обучение того дракона, в дверном проёме — отлученная от храма одного проблемного и мешающего жить спокойно идиота-божка Вечного Покоя жрица Кейдж.» – как всегда беспечно сказал Шен, понимая и чувствуя ступор того, что внутренне немного повеселило его.     Пока один блондин переваривал внезапно брошенные на голову информационные бомбы, они все уже успели войти в замок в гостиницу и сесть на диваны. Разумеется Муан сел рядом с Шеном и игнорировал все взгляды на себе. Но тут из неоткуда взялся тот старик с подозрительным чаем, а самое главное что именно к нему.     — Чаю?     — Спасибо, пожалуй откажусь.     Но чашка чая (скорее полностью лимонного сока) осталась на столе напротив него. Видимо придётся его пить.     Тут его и не только его внимание отвлекло занятие Шена. Тот достал из рукава стопку пустых талисманов и принесённой ему ручкой рисовал символы, значение которых понимали только они. Судя по ним создавались ‹тяжесть› и ‹барьер›. На вопросительные взгляды сам Шен предпочёл игнорировать и доделать задуманное, а именно пригвоздить и окружить мощным барьером эту треклятую вещь от беды подальше. Ему хватило и одной любопытного духа-волка. Закончив создавать пару десятков таких он достал ту и полностью оплепил талисманами ‹тяжесть›, а сверху ещё и ‹барьер› добавил. После он кинул книжку на пустой столик позади со словами:     — Наказан.     Знающие об владельце этой книги понимающе и одобряюще покивали.     — В чём дело? – не стал тянуть Шен и спросил напрямую у Кейдж. Он собирался побыстрее разобраться с этой проблемой, которую собирается ему подкинуть этот ублюдочный бог Смерти.     — Как и ожидалось. От молодого мастера это не скрылось. Дело опять в этом придурке боге Смерти. Он сказал, что скоро будет проведено некое испытание для прояснения ситуации тогда, когда вы молодой мастер погибли и исчезли.     — ?     «Всмысле погиб!? Ты же говорил, что тебя в обоих случаях перенесли!»     «Значит бог Отчаяния каким-то способом показал им происходящее тогда в храме. Которое было неверным. Я не погибал, а был втянут в магический круг пока запечатывал его этой книгой за спиной. Посторонних кроме одного сумасшедшего там не было. Возможно моё исчезновение показалось со стороны, как рассыпание в прах из-за использования сил ради их спасения и теперь меня считают, отдавшим свою жизнь за спасение всего мира.» – на последней мысле Шена пробрал холодок.     — Чёртов бог... – неосознанно пробормотал он.     Пока они обменялись мыслями один дворецкий принёс точно такой же чай для Шена, который в свою очередь по привычке быстро одним глотком выпил. И даже не поморщился, чем слегка расстроил одного старика. Но ведь остался ещё один.