Запах моря и роз

      Воздух пах розами и грозой. Она разразилась сегодня днём над Имладрисом, исхлестала растения, взбесила Бруинен, потоками омыла холодный и тихий эльфийский дворец. А потом вдруг прекратилась, — так, как прекращаются слёзы, — и вечер стал светлее, чем был день. В исчезающих лучах солнца розы в каплях дождя сияли так, что лучшие эльфийские кузнецы веками стремились и не могли повторить эту роскошь и лёгкость в своих украшениях. И в такой вечер каждый лист, даже увядший, даже опавший, был прекрасен.       Владыка Эльронд вышел на прогулку по своему саду. Его никто не смог бы потревожить: построенный им Имладрис, ещё недавно приют страждущих и оплот мудрости Средиземья, сейчас был покинут почти всеми. Владыка знал, что ему уже не суждено возродиться. Дворец увядал и погружался в тишину так же, как смертельно уставший человек, закрывая глаза, погружается в сон.       Видения обычно являлись Эльронду внезапно, пронизывающе, — как холодная вода Бруинена, когда вступаешь в неё, как распахнувшиеся от ветра двери. В этот раз было иначе. В сад просто вошёл запах моря, — хотя ветра не было, не шевельнулись занавеси в пустующих покоях, не содрогнулись розы в саду. Потом добавился запах просмолённого дерева, как чужой музыкальный инструмент, соединился с осенним и цветочным запахом Имладриса, и Эльронд уже знал, что это не просто видение — обращение. И знал, от кого.       — Здравствуй, arphen, — произнёс он, остановившись. — В последний раз я слышал от тебя вести, когда Глорин прибыл на совет, решавший судьбу Кольца. Что-то произошло с тех пор? Валар редко позволяют нам говорить подобным образом.       — Здравствуй, Ар-Эльронд, — сказал бархатный спокойный голос Кирдана Корабела, правителя Гаваней. — Не тревожь своё сердце, Гавани остаются в безопасности. Но я не столь уверен насчёт Имладриса.       Они избежали долгих учтивых фраз, необходимых всегда, когда два знатнейших эльфийских короля встречаются при свидетелях. Сейчас свидетелями им были только розы и море.       Поэтому Эльронд признал:       — Пожалуй, никогда ещё тьма не стояла так близко к его вратам.       — Она войдёт в Имладрис, только если завладеет сердцем его короля.       Эльронд молчал. И слушал, как шумят морские волны, которых в Имладрисе, конечно же, не было.       — Что тревожит тебя, благородный? — мягко спросил Кирдан.       Качнув головой, владыка через силу ответил:       — Моя дочь.       — Я не видел Арвен со времён последнего Белого Совета. И в тот день она была прекрасна, как сам звёздный свет.       — Она хочет выбрать удел смертной. — Произнося эти слова, Эльронд почти удивился, что ветер не ворвался в измученный сад, что не осыпались розы, что солнце не исчезло за горами в ту же секунду. За тысячи лет он узнал, что так не бывает, что распорядок мира не изменится, откликнувшись на твою боль. И всё же. Когда ничего не произошло, Эльронд добавил: — Она хочет связать свою жизнь с Арагорном, Эстелем, наследником Исильдура.       Это вздохнул Кирдан или вздохнуло море?       — Арвен Ундомиэль не только прекрасна, но и мудра, — сказал он. — Боюсь, что нам всем придётся принять её выбор и согласиться с ним.       Солнце садилось, и его лучи уходили из Имладриса.       — Ты должен был посадить Арвен на корабль, и я был бы спокоен, — упрямо и горько сказал Эльронд.       — Того же желал Тингол для своей дочери Лутиэн, желал так сильно, что отверг бы силу и красоту Сильмариллей ради нее. Но если бы всё свершилось по его воле, был бы мир таким, каким мы его знаем?       Эльронд знал ответ. Он, Полуэльф, был потомком Лутиэн и её смертного избранника Берена.       — А сама Лутиэн была бы тогда той, какой мы её любим и оплакиваем? — продолжал Кирдан, и казалось, словно на лепестки роз ложится морская соль.       — Но Арвен — не Лутиэн, — ответил Эльронд, — хоть молва и говорит иначе. И не обязана совершать тот же выбор.       — Нет, — согласился Кирдан. — Но совершает. По своей воле.       — Я уже терял родителей, брата, друзей, жену, я не могу потерять ещё и дочь!       Гневный выкрик нарушил тишину сада. Эльронд замолчал, ожидая услышать ответ. Но слышал лишь морские волны.       Потом голос, такой же мягкий и тихий, как эти волны, сказал:       — Ты ведь всё ещё помнишь, с кем говоришь, Эльронд, mír nin, верно?       Никто не называл его так тысячелетиями.       С тех пор, как ещё мальчиком он шёл босыми ногами по песку гаваней, и песок щекотал его стопы, а море припадало к его ногам, ещё нетвёрдым, ещё не уверенным, и обнимало их. Кирдан опускался рядом на колени и раскрывал перед ним ладони — мозолистые уже тогда, — и в них лежала ракушка. А потом ракушка тоже раскрывалась, словно ладони, и в ней оказывалась жемчужина, и Эльронд застывал от восторга. Эльрос, его брат, его тень, смотрел на неё и восхищённо смеялся. Его глаза сверкали, словно две такие же жемчужины. А их мать, Эльвинг, шла к ним по берегу и тоже смеялась, и подол её платья плыл по волнам, как будто уже тогда эти волны пытались забрать её с собой...       Впрочем, нет, после того был ещё раз. О котором не знали ни Исильдур, ни Гэндальф, ни Галадриэль, ни Келеборн, ни даже родная Келебриан. Всего минута, всего один миг, когда битва уже была позади, когда казалось, что самое страшное уже окончилось, когда Эльронд встал на колени и в последний раз посмотрел в лицо убитому Гиль-Галаду — его другу, его наставнику, его владыке, — и ему показалось, что вечность готова треснуть. Ладонь Кирдана тогда легла на его плечо, и старый эльф прошептал всего два слова:       — Mír nin.       И Эльронд поднялся и повернулся к своему народу.       И ещё один раз. В день, когда Эльронд стоял в Серой Гавани, провожая на корабль свою Келебриан, свою жену, свою жизнь. Их сыновья освободили её из орочьего плена, он смог исцелить её израненное, измученное тело, но не в его силах оказалось вернуть свет в её душу. В тот день он смотрел на горизонт, даже когда исчез из виду увозивший её корабль, смотрел, даже когда везде, кроме мерцающего запада, уже опустилась ночь. Кирдан, бесконечно терпеливый, всё это время молча стоял рядом с ним. Когда Эльронд наконец повернулся к нему, то увидел в его глазах давным-давно и навеки отпечатавшийся в них закат. И Кирдан сказал:       — Пойдём, mír nin. Пора тебе отдохнуть.       Всякий раз при этом обращении Эльронд всё равно видел море шесть тысяч лет назад.       Сумерки лежали над Ривенделлом.       — Прости меня, Кирдан, — вздохнул Элронд. — Я не должен был говорить так с тобой. Боюсь, я и в самом деле на минуту забыл, сколько тебе приходилось видеть.       Кирдан был здесь, когда погасли священные Древа. Кирдан был здесь, когда Средиземье пылало от войны с Морготом. Кирдан был здесь, когда прекрасная Лутиэн исчезла из мира безвозвратно и когда его, Эльронда, родители жертвовали собой, забирая из мира Сильмарилль. Кирдан был здесь, когда пал Саурон, унеся с собой жизни лучших эльфов и людей, и когда Саурон возродился вновь, а они нет.       Кирдан вздохнул вместе с ним.       — Это не страшно, mír nin. Я не собираюсь просить тебя сравнивать наши потери, считать прожитые годы и родичей, которых Тьма забрала у нас. Я лишь хочу, чтобы ты вспомнил, что со своим страхом ты сейчас не один. Это тот же страх, с которым мы боролись во все эпохи. Не стоит думать, будто Валар несправедливы к тебе.       Растения поблёскивали в опускающихся сумерках, осыпанные то ли звёздами, то ли жемчугом. Эльронд шёл по дорожке сада, подолом одеяния смахивая невысохшие капли с листьев, лепестков и травы, и его одежда покрывалась узором из тёмных пятен там, куда попадала влага. Пахло грозой и солью, и ему казалось, что так пахнут сами капли.       — Всему этому скоро придёт конец, arphen. Почти весь мой народ уже покинул Средиземье. Я не знаю, сможет ли Арагорн исполнить свой долг, но я знаю, что после его смерти, когда бы она ни произошла, — завтра, через месяц или через годы, — моя дочь останется здесь одна и угаснет так же, как сейчас угасает её дом.       — Валар позволяют нам сейчас говорить, чтобы ты помог Арвен совершить то, что ей суждено. Она может придать силы избранному ею наследнику Исильдура. Но и ей нужно где-то черпать силы самой. Она нуждается в твоей поддержке, а не в твоём отчаянии.       Эльронд прикрыл глаза, и за сомкнутыми веками было так же серо и светло, как вокруг.       — Я боюсь, что для своего рока я... просто недостаточно силён.       — Это не так, Эльронд. Я знаю это. Иначе Гиль-Галад не позволил бы тебе взять Кольцо.       Вилья, Кольцо Воздуха, одно из трёх, мерцало с пальца Эльронда бессмертным сапфиром, едва выступая из сумерек, собирая эти сумерки в себе и делая ещё более синими.       — И я скажу тебе, что ты и сам это знаешь, иначе твоя рука не потянулась бы тогда за Кольцом. Ты просто хотел, чтобы я напомнил тебе об этом.       Эльронд почувствовал мягкую улыбку Кирдана, и она отразилась на его собственном лице.       — Ты долгие годы был мудрым правителем. Но, возможно, сейчас то время, когда твой долг отца важнее, чем твой долг перед подданными.       — И труднее, — вымолвил Эльронд.       И почувствовал, как далеко в Серых Гаванях Кирдан кивнул.       Кирдан знал, что такое долг. Быть может, лучше, любое другое существо в Средиземье. Увидевший Валар и влюблённый в то, что он видел, он из любви принял на себя бремя разлуки, удел стать последним из бессмертных, кто отправится в Закатные земли на последнем из кораблей, способных проделать этот путь. И его долг длился и длился, пока сменялись поколения эльфов, видевших на своём веку поколения людей, пока рождались солнце и луна и умирали царства и города. Пока у вечно молодого Кирдана не поседели волосы и не выросла борода, а сияние заката в его глазах становилось с каждым веком лишь ярче.       — Просто помни, Эльронд, что чем бы ни закончилась эта война, когда бы это ни произошло и сколько бы вас ни пришло в конце в Серую Гавань, корабль всегда будет ждать вас.       Эльронд улыбнулся. Ветер, пропахший морем, деревом и смолой, вошёл в сад и погладил рукава его туники.       — Спасибо, — прошептал он ему вслед.       Становилось холодно. Пора было накинуть на плечи плащ — вышитый руками тех, кто уже покинул это место. Владыка Эльронд развернулся и направился домой. На небе уже мерцала первая звезда — звезда Эарендиля.