Ты совершенство.

Ты прошел мимо моей парты и радушно пожелал доброго утра, но я, как всегда, тебе не ответил. Несмотря на мое хладнокровие, ты никогда не обижаешься на меня и продолжаешь подкладывать на мой стол перед уроками всякие вкусняшки: сегодня это был ломтик киндера, незаметно оставленный тобой на моем учебнике. Я не понимаю, чего ты прицепился. Все началось в начале учебного года. Ты со своей ослепительной голливудской улыбкой с опозданием ворвался в класс, восстанавливая сбившееся от бега дыхание. Я смотрел на тебя не более полуминуты, больше не смел себе позволить, но уже тогда успел заметить твои привлекательные ямочки на щеках. Классная руководительница представила тебя как новенького и озвучила твое имя. Эдуард. И фамилия красивая — Лебединский. Про себя я без улыбки хмыкнул, твое сокращённое имя в совокупе с очевидной рифмой могло послужить насмешкам со стороны твоих пубертатных одноклассников, как впрочем… Если смотреть на меня, то без слёз бы ни у кого не получилось. У меня витилиго — достаточно редкое заболевание кожи, характеризующееся нарушением пигментации на некоторых участках тела. И, как назло, очаги болезни затрагивали и лицо. Однако моим одноклассникам с самого начала не было дела до всех этих умных терминов — я почти сразу получил нелестные прозвища, начиная с банальной «коровы», заканчивая «прокаженным». Несмотря на то, что к моим семнадцати годам пятна выцветали, оставляя только бледные отвратительные разводы на щеках и возле глаза, моя убитая самооценка и ненависть к себе, в комбо с социофобией, стали моими спутницами на всю мою оставшуюся жизнь. И я уже, можно сказать, привык. За своими мыслями я не заметил, как отодвинулся стул возле меня. Я поднял голову в недоумении, а ты мягко спросил, можно ли тебе сесть рядом. — Эй, новенький! Не советуем садиться рядом с Соболевым, от него целый букет подхватить можно, — расхохотался Ваня с противоположной стороны класса. Ты сделал вид, будто не услышал и, не дождавшись моего разрешения, скинул рюкзак возле парты и присел, пододвинув стул. Я на это компромиссно промолчал, пытаясь сохранять свою излюбленную отрешённость. — Тебя как зовут? — несмотря на мой упорный игнор, ты не замолкал, — Меня можно просто Эдик. Знаешь как меня обзывали в 5 классе? Эдик-пе… — Ты дурной? — я перебил тебя, но стараясь делать это как можно тише. Нет, ты серьезно сейчас что вообще хотел сказать? На мое замешательство ты только прыснул со смеха, — зачем ты со мной вообще говоришь? — Потому что хочу подружиться, — прожёг взглядом самую мою душу. И с того момента все и началось. Завертелось и ураганным вихрем понеслось, я бы сказал. Ты поначалу пытался провожать меня после уроков, но я, не думая, увиливал как мог, а то и вовсе с железным игнором сбегал от тебя. Каждую большую перемену ты чуть не насильно тащил меня в столовую, на что я упорно сопротивлялся и прятался ото всех под школьной лестницей. Даже на уроках физ-ры ты постоянно лез ко мне, намереваясь помочь, что я также стойко игнорировал. Почему? Да мне, попросту, страшно… Я в целом боюсь людей, боюсь, как они всегда смотрят на меня с секунду, а потом брезгливо отводят взгляд, а ты смотришь на меня, не отрываясь. Но я ещё не разглядел в твоих глазах отвращения. А может просто не успел. Я не съел ни одну шоколадку, которую ты мне подсовываешь каждый день. В конце дня я просто пихаю их в боковой карман рюкзака и вываливаю дома на стол. Ими угощается младшая сестрёнка, и хоть это кажется мне приятным. Я не заслуживаю твоего постоянного внимания, но… черт. Я жду его. Жду каждый день твоего пожелания о добром утре, жду когда ты сядешь рядом и начнёшь о чём-то своем болтать, пока тебя не позовут ребята и ты не отвлечешься до конца перемены, что даст мне спокойно выдохнуть. Я жду, но ненавижу себя за это. Когда я прихожу домой и в усталости ложусь на кровать, меня страшно тянет помечтать. Я представляю себе жизнь, какой она была бы, если бы не моя чёртова уродливость. Мне кажется, мы были бы с тобой друзьями, я даже соглашался бы играть с тобой в видеоигры вместе и обсуждать все те фильмы, о которых ты увлеченно рассказываешь мне в своих монологах во время перемены. После таких образов у меня пробиваются слёзы. Ведь я никогда не смогу быть открыт ни с кем, и когда-нибудь я стану отвратителен и тебе. Пальцы снова растирают кожу в местах, где пигмент неестественно высветлен, а ногти впиваются в неё, словно в надежде отодрать уродство. Сегодня у нас был пробник по обществознанию и я под конец начал понимать, что не набрал и половины от необходимых баллов. На самом деле было очень обидно, ведь я, как никак, готовился. Ты после пробника тоже выглядел без привычной твоей энергичности, задумчиво сидел на лавочке в коридоре, пока остальные бежали в столовую. Я втянул в грудь воздух и подсел рядом. — Ты как? — заговорить с тобой первым было настолько редкостью, что глаза напротив в удивлении расширились. Ты хотел было что-то сказать, может даже колкое в своей игривой манере, как приостановился. — Думаю, херово написал. Тестовую часть, мне кажется, составляли идиоты, ибо ничего не стыкуется с пройденными темами. — Тоже хотел это сказать. Ну, хорошо что это только пробное написание и ошибки разбирать будут на уроке. — я старался говорить как можно непринужденнее, но дыхание, будто, участилось как после забега. — Ты прав, Артурчик, рано унывать! ЕГЭ мы ещё не завалили, — твои глаза снова засияли озорством, без тени предыдущей задумчивости, а мне в мозг, как штык, впилось это твое «Артурчик», — ну не переживай, я же шучу. Всё мы заучим к маю. А сегодня я хочу отдохнуть, пошли со мной? Погуляем. Очередное твое предложение, и ты наверно уже знаешь, что получишь сухой отказ, но, на твое удивление, я киваю. — Чего? Ты серьезно? — ты аж подорвался с места и ухватил рукой меня за плечо. Я замер, а сердце пустилось вскачь. Никто ко мне не прикасался, да даже не подходил ближе расстояния вытянутой руки, чего уж там, — Нет, ты реально пойдешь со мной гулять и не динамишь? Я испуганно кивнул и ты разжал ладонь на моем плече. После уроков мы вышли из здания школы вместе. Я очень волновался, внутри смешалось столько всего: и стыд, и страх и ещё какое-то неопознанное желание. Мы болтали обо всем на свете, давно съехав с темы сегодняшнего пробника. Болтал в основном ты. А я слушал. Ты проводил меня до моего подъезда, я с трудом отговорил тебя провожать меня до самой двери квартиры. Ты был гораздо радостней, чем днём после пробника, и от этого, почему-то, радостней было и мне. Заставив меня дать тебе мой телеграм, ты отправил мне прикольный стикер, затем тепло попрощался со мной, отчего в груди все неоднозначно сжалось. Было ощущение, что в свою пустую грудную клетку я запустил теплого воздуха. Он приятный и очень желанный, но с тем невероятно страшно было приоткрывать на секунду дверь своей души для кого-то. Бросив короткое «до завтра», я поспешил скрыться за стальной дверью. В следующие дни я больше не мог отвертеться от твоих предложений после уроков. Даже если мы не ходили гулять в парк или на площадь, ты все равно стал постоянно провожать меня до дома. А я перестал сопротивляться. Теплая волна захлестывала все в груди, с каждым днём всё больше и больше я утопал в ней. Мне привычно видеть брезгливые взгляды, обращённые на меня. Но замечать, как косятся на тебя вместе со мной — невыносимо. — Тебе не противно со мной вместе идти? — спросил я в один из вечеров, когда мы уже близились к знакомым переулкам. Ты взглянул на меня, как на идиота. — С чего бы? — Ну, я же урод. Я развернулся, когда заметил, как ты остановился. И тут же обомлел. Ты подошёл так близко ко мне, ещё и за руку схватил. Твоя ладонь была теплая, и вокруг моей худощавой, с уродливыми пятнами руки она смотрелась отличительно красивой. — Ерунды не говори, Артур, — твой голос звучал крайне строго, а я очень боялся. Боялся увидеть сейчас в твоих глазах презрение или разочарование. — Но ведь… Ты, так и не отпуская мою руку, молча потащил меня за угол дома. Внутри всё сжалось, будто я сам сейчас всё испортил. Дойдя до безлюдного места ты прижал меня к стене дома. Мне захотелось заплакать, но я не смог ничего произнести. Это смог ты. — Не вздумай так про себя говорить, — смотришь на меня, и я пытаюсь выдержать этот взгляд, — ты самый милый парень из всех, кого я встречал. И самый красивый. Ты говоришь это взаправду или шутишь? По взгляду ты, однозначно, серьёзен, но я не могу поверить. Я же… — И наплевать мне, как считают другие. И тебе должно быть наплевать, — ты все сокращал расстояние между нами, а мне некуда было бежать. Когда наши лица оказались в поразительной близости, ты жарко выдохнул возле моего лица, посылая мурашки по всему телу, — твоя красота уникальна. Секунду спустя мне стало ослепительно горячо. Ты обнял меня, довольно крепко, заставив уткнуться лицом в твою толстовку. Сначала тихо, а потом не в силах сдерживаться, меня пронзили судорожные рыдания. Я ухватился крепче, чувствуя такое же крепкое объятие в ответ. Я не знаю, сколько мы простояли там, пока я выплескивал из себя всю ту ненависть и боль, которые засели слишком глубоко во мне и давно уже стали частью меня, что отрывать их от себя было довольно мучительно. Казалось, ты мог стоять так со мной вечность. Так легко, как сейчас, мне не было никогда. Я пришел домой зарёванный и с горящими щеками. Мама встретила меня встревоженно и начала расспрашивать, что случилось. Я смог ей улыбнуться. На следующий день у меня была такая лёгкость, как бывает, когда раскладывает носовые пазухи после долгой болезни. Я даже надел в школу кофту с коротким рукавом вместо утолщённого свитера. И страха почти не было, только небольшое волнение, когда я заходил в класс в непривычно открытом виде. Заметив меня, ты оживился, а на твоём лице проскочила гамма эмоций — от удивления до нескрываемой радости. Что-то, казалось, вслед выкрикнул Ваня или Саша, но это осталось незамеченным. Ты пожал мою руку в приветном жесте, с нажимом проведя большим пальцем по моей коже. Ощущение было магическим. — Артур, я хочу сегодня пригласить тебя домой, — после уроков собирая в рюкзак вещи с парты оповестил ты. Была пятница, и с недавнего времени мы с тобой стали проводить её совместно, то гуляя по центру города, то по парку. Ты даже пару раз таскал меня на какие-то выставки. Я ничего не смыслю в искусстве, но, как оказалось, ты увлекаешься живописью, поэтому мне это тоже понравилось, — родители уехали на дачу, заодно я покажу тебе свои новые рисунки. — Ты же присылал мне их в телеграме, — спросил я, надкусывая подаренный тобой сегодня шоколадный батончик. — Не все, — ты хитро сощурился. У меня внутри всё взволнованно заиграло. Я в первый раз буду у кого-то дома. Да что там, я в первый раз с кем-то дружу по-настоящему. И эта дружба не похожа на всё то, о чем я слышал, видел или читал. Ты стал для меня не просто особенным. Ты стал уникальным человеком, разглядевшим за моим внешним уродством глубинный интерес. И я благодарен тебе, но… В квартире, где ты живёшь, удивительно красиво и просторно — в отличии от моей двушки, тут четыре комнаты и даже два санузла. Обои и интерьер в светлых тонах, а планировка просторная, и с тем очень интересная. Да, я слегка засмотрелся, от чего ты одобряюще хмыкнул. Мы сидели с тобой на освещённой кухне, а мне даже прикасаться к угощениям было стыдно, будто все здесь для меня слишком дорого и незаслуженно. Ты утешал меня и даже посмеивался, я вскоре тоже чуть расслабился. С тобой мне всё-таки комфортно, я давно не чувствую вреда или опасности. Я тебе доверяю. И только когда ты предложил пройти в твою комнату, я заметил, как ты переменился в лице. Чуть серьезнее, но всё также с теплотой, ты отвёл меня за руку. — Насчёт рисунков, ты только не пугайся. Как только зажёгся свет в комнате, первое, на что я обратил внимание — висящие на стене картинки. Несмотря на творческий беспорядок на столе и разбросанные краски, комната выглядела очень уютно. Я подошёл ближе, а ты всё стоял в дверях. И как только я вгляделся в изображения, меня обдало с ног до головы жгучей волной, а сердце больно заколотило по рёбрам. Акварельными мазками на шершавых хлопчатых листах были расписаны красочные портреты, и я сразу понял… различил… на них был изображён я. Но совсем не такой, каким видел себя в зеркале. Лицо на них было утончённым, плавно выведена каждая линия изгибов, а на коже, словно витражными подтёками, красовались цветные разводы, напоминающие мою прокажённую болячку, однако переданную с невероятной эстетической красотой. Я захлебнулся, в попытке что-то сказать. На многочисленных картинах были изображены даже руки с такими же отливающими градиентом красочными пятнами. Я бы ни за что не смог ассоциировать свою болезнь в таких… невероятных образах. Ярких, но очень нежных. — Это же… я? — силясь удержать в горле подступающий ком просипел я. — Это ты, — робко послышалось в ответ. — Но… я же ведь… я же вовсе не такой красивый… это написано слишком… — Не правда, — перебил ты, — я так вижу тебя. И в жизни ты даже ещё прекраснее. Я зажал рукой рот от нахлынувших эмоций, а в глазах расплылось от влаги. Ещё чуть-чуть, казалось, и слёзы хлынут с предательским надрывом. — Артур… Едва я повернулся, как ты оказался совсем рядом. На твоём лице непривычная растерянность, ты крепко охватил меня своими тёплыми, родными руками, а губами прикоснулся к моему лбу. И только прикрылись веки, слёзы выскользнули из глаз и дорожкой пробежались вниз по щекам. Я всхлипнул, утыкаясь носом в твой джемпер. А ты пальцами перебирал пряди моих волос и горячо шептал: — Артур, милый, ты же видишь? Твоя болезнь вовсе не твое проклятие. Это твой дар и твоя привлекательность. Самая уникальная и самая красивая, что мне когда-либо приходилось претворять на бумаге, — ты чуть отстранился, охватывая ладонями мое заплаканное пылающее лицо, и продолжил, — я люблю в тебе всё: твои шелковые волосы цвета темного янтаря, твои ланьи глаза, губы… — твой палец осторожно прошёлся по моей нижней губе, — твою невероятную, но такую редкую улыбку… и твою необычную внешность, — ты продолжал любовно оглаживать каждый участок моей высветленной кожи, а меня уже накрыло с головой. Я, уже не думая ни о чем, беззастенчиво ластился о твои руки, всё продолжая всхлипывать и всё никак не найдя, что ответить. Я бы очень хотел сказать тебе всё то, что ты смог сказать мне, но слова не находились, преобладало только желание не отстраняться и как можно больше чувствать твои теплые руки, слышать твой мягкий голос, дышать тобой, будто кислород мне совсем не нужен. — Я люблю тебя, Артур. Ты горячо поцеловал мою щеку, затем возле уха, и так хаотично проходился поцелуями по моему лицу. Я почувствовал, как внизу живота налилось обжигающей тяжестью, руки ухватились за твою одежду в мертвой хватке, а с губ сорвался нетерпеливый стон, в котором едва можно было различить твое имя. Мне хорошо. Мне безумно хорошо, что даже страшно, как подкашиваются ноги от твоей близости. Меня потряхивает. Я хочу твои губы на своей коже, я хочу твой хриплый шепот возле своего уха. Я хочу кипеть в этих жарких объятиях, и я отпускаю себя. Впиваюсь в твои губы с нескрываемой жадностью и прижимаюсь всем телом к тебе, полностью отдаваясь в твои ласковые руки. Дыхание у нас одно на двоих — отрывистое и горячее. Ты опрокидываешь меня на кровать так, что я обвиваю ногами твою талию и едва сдерживаю тихие стоны. Сквозь одежду я чувствую, что ты также, как и я, до предела напряжён внизу. Я совсем не знаю, что нужно делать, ведь я впервые в жизни всё это ощущаю. Но я доверяю тебе. Доверяю всего себя, ведь ты не сделаешь больно. Я, буквально, растворяюсь в тебе, каждая клеточка моего тела — уже твоя. Так возьми же. Ты отстраняешься, порывисто облизывая губы и тяжело дыша. Твоя рука уже под моей футболкой. Воздух вокруг пропитался нами. Ты сдвигаешь ладонь ниже, к штанам. — Можно? — твой голос подрагивает. Ты тоже взволнован. — Пожалуйста, — всхлипнул я, зажмуриваясь. Ощущения разом обостряются, когда ты с нажимом гладишь меня между ног. Я в растерянности. Но до дрожи не хочу, чтобы ты останавливался. Я уже давно отдал тебе всего себя. Ты гладишь меня через штаны, а затем расстёгиваешь мою пуговицу с молнией. Я приподнимаюсь, позволяя тебе сдёрнуть мои джинсы с боксерами и краснею пуще прежнего — моя нагота меня смущает. Член стоит настолько крепко, что даже больно, в паху едва заметны выцветшие волоски, а на животе и возле лобка особенно выделяются пигментированные очаги. Ты снова приникаешь губами сначала к груди, спешно спускаешься вниз, обводя языком каждое пятнышко на теле, а затем я чувствую, как головку обхватывает жаркая теснота. Я чуть ли не вскрикиваю, инстинктивно пытаясь оттолкнуть, но ты крепко насаживаешься на мое достоинство своим ртом, втягивая в себя, лаская там языком. Мне остаётся только скулить от невыносимых ощущений и сдерживать себя, чтобы не приподнимать бёдра навстречу, судорожно сжимая под пальцами одеяло. Хватает и двух минут твоих крышесносных движений, и я кончаю в твой рот, даже не успев тебя предупредить. На меня накатывает вина, что снова хочется заплакать, но ты успокаивающе целуешь внутреннюю сторону бедра, чуть прикусывая нежную кожу. Мой член не опадает, жар возбуждения продолжает пылать с новой силой. Ты выпрямляешься, продолжая гладить мои ноги, и я чувствую напряжение. Твоё напряжение, ведь ты даже не прикасался к себе. Я чуть приподнимаюсь и, заглядывая в твои бездонные глаза, протягиваю руку к затвердевшему бугорку. Твой внезапный стон — моя награда. — Эдик… я тоже хочу тебе… сделать приятно. Ты судорожно расстёгиваешь свои брюки и избавляешься от джемпера, и я теперь могу с достоинством оценить твой налитый возбуждением орган. Мягко прикоснуться, задеть пальцем уздечку и ловить твои вздохи. Но мне этого мало. Жутко мало. Я уже твердо решил, что принадлежу тебе. Я хочу, чтобы мы слились с тобой в одно целое, и я готов даже перетерпеть страх и неизвестность, лишь бы ты стал мне ещё ближе. Поэтому я, пробежавшись язычком по пересохшим губам, выдыхаю: — Вставишь его в меня? Ты удивлённо глядел на меня, а затем тепло рассмеялся, ладонью прижавшись к моей щеке. Я в растерянности взглянул в твои искристые глаза, но руку с твоего члена не убрал. — Это может быть больно, малыш, — произнес ты спокойно, поглаживая меня. И от этого родного обращения мне запекло в груди. — Мне все равно! — выпалил я. Как ты не понимаешь, я не боюсь боли, если это будет с тобой. — Пожалуйста, Эд. Ты посмотрел на меня ещё с несколько секунд, как снова жарко взял в плен мои губы, проникая своим горячим языком все глубже. Я растаял. Мне с тобой хорошо, это не может быть неприятным. Твои руки вновь заблуждали по моему телу, касаясь самых затаённых его участков. Другой рукой ты зашарил под подушкой, вытащил маленький тюбик, и через несколько секунд я почувствовал скользкий палец между ягодиц. Ты не прекращал меня целовать, а я подумал, что скоро начну задыхаться от твоей безграничной нежности. Я инстинктивно сжимался, расслабиться там всё никак не получалось, я уже начинал хныкать, а твой палец медленно поглаживая, стал протискиваться внутрь. Это не было больно. Это крайне необычное ощущение, и даже хочется избавится от инородного предмета в таком месте, но я упорно принимаю следом второй, только тихо ахнув. А когда ты полностью разморил меня тягучим поцелуем и стал влажно зацеловывать мою шею, я почувствовал и третий палец. Боли не было вовсе, как и прежнего страха. Я двигал тазом, помогая тебе насаживать меня на свои пальцы. Я чувствовал, как ты задеваешь что-то глубоко во мне — такое непривычное и рассылающее по всему телу заряды удовольствия, что я в ступоре затаил дыхание. — Солнце, я попробую, а ты сразу скажи, если будет неприятно, окей? — ты смазал свой член и уже приставил его ко входу, я кивнул. Все те секунды, что головка проскальзывала внутрь, я смотрел в твои потемневшие глаза. Твое лицо так близко, что я чувствую, как ты тяжело дышишь от того, как приходится себя сдерживать. И меня до боли в груди подкупает твоя безграничная забота. Ты относишься ко мне, словно я из хрусталя, и мне это до чёртиков нравится. Как только ты вошёл до середины, я уже начал чувствовать болезненную заполненность, а мышцы стали непроизвольно сжиматься. Ты остановился, внимательно смотря на меня, а я не сдержался и обхватил тебя ногами, чуть приподнимаясь, и насадился до упора. Мне не удалось сдержать судорожный вскрик, как и тебе протяжный стон. — Солнышко, Артур, тебе больно? Мне вынуть? — обеспокоенно шептал ты, водя губами от щёк прямо к уху. — Нет… нет… — мне хотелось плакать, но вовсе не от внезапно прострелившей боли, а от осознания, насколько я полон тобой, — поцелуй меня… Ты снова горячо впился в моих губы и на пробу двинулся. Плавными толчками ты продолжал наполнять меня своей любовью, а я задыхался от ощущений, облепив тебя руками и ногами. Когда ты уже перестал встречать сопротивление и чуть ускорился, я непроизвольно царапал твою спину, но тебе, кажется, это не мешало. С каждым новым толчком мне становилось все горячее, а внизу живота будто образовался жгучий ком. Я во всю стонал, когда ты начал толкаться, чуть сменив угол, подмахивал тебе, помогая задеть то самое местечко внутри. Долго я не продержался, поэтому, оторвавшись от твоих губ, я выгнулся и с приглушённым вскриком кончил. По животу растеклась горячая жидкость, а ты тут же вышел и, закусив губу, быстро и небрежно довел себя рукой, и на мои бёдра выплеснулась твоя сперма. — Как ты? — ты прилёг рядом и обнял меня, не позволяя растерять тепло наших тел. Я прижался к тебе в ответ, поцеловав твое плечо. Столько благодарности лилось из каждого моего движения, я не знал, как мог бы выразить тебе всю её словами. Я лишь чуть отстранился и взглянул в твое раскрасневшееся лицо с выступившими капельками пота на лбу, заправил локон твоих волос за ухо и со всей нежностью, что скопилась в моей душе, прошептал: — Я тоже люблю тебя.