Авторский рецепт

— Что будете? Слава знает всех постоянщиков из соседнего бизнес-центра наперечёт, и даже заказы их обычные помнит, хотя всегда радуется, когда вместо привычного «латте-корицу-не-надо» они пытаются попробовать хоть что-то ещё. Этот, который сейчас абсолютно отсутствующим взглядом скользит по строчкам на менюшной доске, точно не такой — лицо слишком новое, ассоциируется у него с резким, отрывистым мазком новой, непривычной глазу краски. На языке при виде него крутится ровно одно: «Не подходи — убьёт». Что-то есть в резком изгибе маленького рта, в лисьих глазах, в маленькой трогательной точке над губой. Слава не из любопытства пялится, и, на самом деле, не пялится вовсе, мельком оглядывает и просто берёт на заметку: такому рафы не предлагать, шутки не шутить, улыбаться поменьше, чтобы не раздражать — и большего ему не надо. — Пуровер или кемекс есть? — звучит и устало, и немного небрежно, и сразу с ожиданием отрицательного ответа. Ну, вот, что и требовалось доказать. Славе приходится извиняющеся — не путать с «виновато» — пожать плечами и дёрнуть подбородком в сторону скромной кофемашинки. Откуда у них тут, в каморке пять на пять, хоть какая-то альтернатива? — Только так. Но в двух кварталах есть другая кофейня, там и спешелти закупают, и заваривают по-разному. Хотите, адрес напишу? Незнакомец на него смотрит так, что можно было бы почувствовать себя обмакнутым в грязь по самую макушку. Но у Славы из грязи тут — только сбитые шайбы уже проваренного кофе и коробки из-под молока, а это, вроде как, даже полезно для кожи, так что он сильно не расстраивается. Просто переспрашивает: — Что-то не так? — Да нет. Мне просто интересно, у тебя, вот, н-начальники в курсе, что ты людей к конкурентам отправляешь? Славе удаётся оценить напускную грозность в голосе даже несмотря на лёгкое-лёгкое заикание. Наверное, ему стоит испугаться: всё-таки, иногда людям может помочь в нелегком деле обретения душевного равновесия только нагавкивание на кого-то пониже положением, но колкие глаза и чутьё, выработанное за пять лет в обслуге, подсказывают — нет, так сейчас не надо. — А вы хотите сообщить? Их номер тоже могу дать. Парень пялится на него одну, две, три секунды, и всё это время Слава старательно удерживает на лице вежливую маску. Тяжело, потому что больше всего на свете хочется просто по-доброму рассмеяться. Наконец-то раздаётся раздосадованный, до приятного тепла в груди расслабляющийся вздох: — Просто американо сделайте мне. Без сахара, без корицы, без б-болтовни. Слава должен спросить, хочет ли он завести карточку постоянного покупателя, чтобы получать каждую десятую чашку кофе бесплатно, но отмахивается от этой идеи, молчит — ну его к… кому-нибудь хорошему, доброму и понимающему, точно не к чёрту. Делает минимум из того, что должен: варит самый скучный на свете, по его мнению, американо, принимает оплату, подталкивает стакан. До жути хочется взглянуть на первый глоток, чтобы узнать, придёт человек к нему ещё или нет, но не получается — он просто убегает под «Хорошего вам дня». А на следующее утро возвращается.

* * *

Проходит не меньше двух недель с тех пор, как Слава впервые принимает этого забавного утреннего гостя. Всё повторяется из раза в раз, кроме двух дней на выходных — иногда ведь надо не на работу ходить, а жить какую-то другую жизнь, пусть и по извращённому для бариста графику пять-два — так просто денег больше платят. Сначала ни «привета», ни «здравствуйте», следом — скучный горький американо, в конце — остающееся без ответа напутствие на день. И повторить. Слава экспериментирует: желает и хорошего, и чудесного, и замечательного дня, один раз бросает, мол, и улыбайтесь побольше, другой молчит вовсе, а потом вообще вполне серьёзно советует завязать волокущийся по грязи шнурок, но всё без толку — вздох, хлопок двери, удаляющаяся сутулая спина. В пятницу четвертой недели этого странного месяца Слава, наконец, ловит себя на том, что оглядывается на часы — парень всегда приходит без опозданий, ровно без пятнадцати девять, спеша, очевидно, на работу, и соглашается с давно зреющим утверждением: возможно, он самую малость двинулся. После этой мысли люди обычно принимают решение об излечении от обсессии, но Славе такая ерунда чужда — он убеждается в том, что обязан узнать хотя бы его имя. — Слушайте, я давно хотел спросить… Колючие глаза — парень почему-то всегда так бдит за процессом приготовления его кофе, будто боится, что ему в него плюнут, — нехорошо сощуриваются, и Слава переживает дрожь в коленках напополам с желанием немедленно взять и заткнуться. — Вы, может, карточку уже себе заведёте нашу? Там, вот, каждая десятая чашка… — Думаете, у меня денег нет, акции нужны? — звучит отрывисто и глухо. Слава впадает в шок настолько глубокий, что даже не оборачивается: сначала, хлопая глазами в пустоту крошечного питчера, сосредоточенно и в тишине дожидается, пока сварится эспрессо, потом переливает его в бумажный стаканчик, потом заполняет доверху горячей водой, потом натягивает крышечку… И, наконец, сталкивается с раздраженно-беспомощным, требовательным взглядом. Он это серьёзно, что ли? Не пошутил так, не заткнуться предложил? В экстренных ситуациях речевой аппарат у Славы начинает коротить, и от испуга он выдаёт, как на духу, раскалываясь на широкую умоляющую улыбку: — Я просто хотел узнать ваше имя. И оно бы понадобилось, чтобы сделать карточку. Вот и всё, а деньги… Невольно он пробегается взглядом по всему, что видит, и должен бы замечать дорогую ткань пальто, кроссы стоимостью с половину его зарплаты, эппл-вотч на запястье, но царапается только об с ума сводящую блестящую серёжку в ухе. Боже, кто бы знал, как часто он думает об этой сережке. — …ваши я не считаю. Ну, вот и всё. Сейчас он потеряет клиента: нельзя говорить такие вещи людям в лицо, и при этом не составить о себе впечатление сумасшедшего сталкера. Нельзя же? — Имя? Зачем тебе… вам имя? Слава, не веря до конца в свою удачу и в то, что его ещё не обозвали слишком дружелюбным маньяком, додавливает, решает раз и навсегда забыть этот вопрос, раз парень сам его поднимает: — Ты сюда ходишь уже месяц. Люблю знать тех, кому у нас нравится. Ничего же? Парень выглядит выбитым из своей привычной колеи. Смотрит, не моргая, беззвучно шлепает губами, будто что-то пытается сказать, думает о чем-то там у себя глубоко в голове, и, наконец, замедленно кивает: — Ничего. Нормально. В смысле, давай свою карточку, я Мира. М-мирослав Колпаков. — Имени хватит, Мира, — расплывается у Славы на лице улыбка. А в башке воет сирена: ну куда ты, идиот, зачем сейчас так, в момент, когда надо отступить, чтобы не спугнуть? — И номер твой нужен. Названивать сам не буду, обещаю. Какой пиздец. От этого пиздеца Мира у него из-под носа сбегает вспугнутым воробьём, но на следующее утро дверь снова скрипит без пятнадцати девять.

* * *

— Попробуй. Слава подталкивает к краю стойки полный стакан, и оказывается достойным великой награды — права наблюдать за тем, как Мира настороженной кошкой приглядывается к кофе, принюхивается, а потом прищуривается. Кажется, была бы у него такая возможность — ещё бы лизнул пышную молочную пену, и тогда бы Славе ничего не осталось, кроме как сдохнуть от разрыва сердца. — Это что? — Я сам придумал. Ну, то есть, не придумал, а просто доработал рецепт. И не рецепт, а сироп. Сварил его, в общем, сам. Там апельсин, грейпфрут, имбирь, корица, ещё всякое по мелочи и никакого яда, честно слово. — Я н-не проснусь от этого, в курсе? И… — И этот ваш Белов сожрёт тебя со всеми внутренностями, если ты, не дай бог, один раз зевнёшь, и мы все умрём, потому что твоя неидеальность — это начало апокалипсиса, да, я знаю, — тараторит Слава, всем своим видом напоминая о том, что «тридцать два — норма». — Это не капуч, а флэт. Там двойной эспрессо. Ну же? Клянусь, не понравится — я сварю тебе твой дурацкий американо и сам за него заплачу. Мира недоверчиво хмыкает: — Я тебя, вот, обещать не заставлял. И пробует. Корчит недовольную рожу, делает первый маленький глоток, а Слава смотрит на всё — на то, как через секунду не сощуриваются, а довольно прикрываются веки, дёргается кадык, крепче стискиваются пальцы на бумажном стаканчике. Определять чужое удовольствие по виду? Да, пожалуй, в этом он мастер. Но обычно от этого сердце не прыгает радостно в ритме самой дурацкой на свете попсовой песни о любви. Мира выносит вердикт, когда стакан пустеет на половину. Роняет коротко и неохотно: — Ну, неплохо. Но ты не тому его дал, я весь этот с-сахар всё равно… не люблю, в общем. Слава знает. И то, что не любит, и то, что в этом сиропе сахара самый минимум, ровно столько, чтобы сироп вообще случился — он же знал, для кого его варил на самом деле. — Зато там куча специй. Зима уже, между прочим. Греться надо. Хоть немного такой ледышкой перестанешь быть, как думаешь? — Эй, — возмущается Мира. — Я, по-твоему, ледышка? — Это метафора. Фигура речи, шаришь? Но оттаять ты всё равно… — Слава слегка розовеет щеками и возвращается за стойку, зачем-то начиная складывать и без того ровно лежащие салфетки в ещё более ровную стопку. — Мог бы, короче. Есть тебе, куда стремиться. А щас просто сиди и пей давай, не выпендривайся. Зачем он закапывает сам себя? Ей богу, у него и так уже есть всё, на что можно рассчитывать. Мира ходит к нему каждое утро уже четвертый месяц подряд, и три недели подряд приходит раньше, чтобы выпить свой кофе, сидя за единственным крошечным столиком в углу. Он уже знает, кто у Миры в офисе — мелкая прыщавая падла, кто — заебавший отличник, сколько отжиманий заставляет делать бывший качок, нынешний заместитель директора Дима, если видит зевающих, и из-за кого обычно случаются авралы. Можно сказать, они почти дружат, просто дружба вот такая — в пределах кофейни. И надеяться на что-то ещё, на что-то большее — занятие, как минимум, глупое, а как максимум — совершенно бесполезное. А он зачем-то всё равно надеется, и каждый раз пытается исподволь подкатить, но все эти подкаты остаются проигнорированными. Сейчас — то же самое: Мира просто замолкает, втыкается взглядом в стол и методично сёрбает кофе, пока не добирается до самого дна. Потом накидывает обратно куртку, подхватывает сумку с ноутбуком, поворачивается к дверям… Чёрт его знает, дело в том, что проходит уже слишком много времени, или в том, что сегодня Луна не в том доме и Меркурий ретроградный, но Слава смотрит в его спину и думает ровно одну мысль так громко, словно хочет до него докричаться: «Если ты сейчас уйдёшь, то я — всё, я даже пытаться перестану, слышишь, ты, чурбан дурацкий?». Даже пульс подскакивает, и столешница под пальцами скрипит, несчастная и стиснутая. Мира оборачивается на этот звук, взгляд его падает туда, вниз, на побелевшие костяшки, и Слава слабо улыбается, тут же пряча ладони за спину. Они начинают хором: — Ну, ты… — Слушай, я… И отскакивают друг от друга слова-шарики, заставляя Славу краснеть, а Миру — хмуриться. — Говори ты. Ты, всё-таки, гость, да? — Гость, ага. Я п-просто… — начинает Мира опять, и упирается взглядом в пол, будто там написаны какие-то подсказки. И вдруг частит: — Короче, вкусный твой флэт. Ты делай, не бросай, у тебя к-круто получается. Вот. Слава, которому интуиция орёт, что он всё на свете упускает, еле удерживает разочарование в голосе, переспрашивая: — И всё? — Ну, да. Всё. Мне надо уже… Мира мечется по крошечному пяточку между вешалкой и дверью, как загнанный в угол кошак, хватается за ручку, оборачивается, нервно дёргает завязку на капюшоне. Очевидно, что у него никак не получается ни уйти, ни остаться. — Мир? — Блин, н-нет. — Что «нет»? — Не всё. Скажи мне, ты не думал… То есть, в общем, это я тут подумал, м-может… Может, мы могли бы, ну, сходить куда-нибудь? — скороговоркой вываливает Мира, и впервые показывается таким — совсем-совсем неуверенным. Будто бы растаивает на глазах. — Как друзья? Или как кто-нибудь ещё? — торопливо откликается Слава просто потому, что обязан расставить все точки, запятые и прочие акценты. У Миры на лице расплывается не ухмылка, не усмешка, а самая настоящая улыбка — первая, осторожная, мягкая. — Как к-кто-нибудь ещё. Я тебя встречу сегодня после работы, окей? Славе остаётся только улыбнуться широко и весело. Если бы он знал, что так выйдет, давно бы уже напоил эту ледышку нормальным кофе.