Собака Б.

- Бэрримор! - Что? - Я упал прямо в грязь! - Бежим, сэр! Нет времени разговаривать! - Собака блядская! * Сэр Генри Баскервиль сидел за столом и завтракал. Блик света показывал павлиний глазик на серебряной конфетнице. Только белесый глазик, подслеповатый. Лампы намного нехватало. Сэр Генри задержался над тарелкой. Как ему сейчас хотелось сказать - «Опять овсянка?» - но он промолчал. Положил ложку в разваренную кашу и поднял взгляд выше скатерти, с острым узором белых кружев, на Бэрримора. Тот стоял у стола на покойном и мягком красном ковре, слуга старый, почтенный, толстый. Но, увы, Англия была для сэра Генри неродной и чувствовал он себя, особенно после приезда в поместье Баскервиль, неуютно. - Бэрримор! Мне опять всю ночь снились кошмары. И когда я проснулся под утро, я слышал вой. Что это за звуки? Бэрримор посмотрел на молодого наследника и с полминуты задержался с ответом: - Сдаётся мне, сэр, это погода влияет. Что касается воя, ни я, ни миссис Бэрримор этой ночью никакого воя не слышали. Наверное, сон вам приснился из-за погоды. И под впечатлением от семейной легенды — Бэрримор наклонил голову — вам мог присниться кошмар. - На меня всё влияет, Бэрримор. Столовая была большая, слишком большая, старая, слишком старая, с давно уже закопчёным потолком, с огромными балками наверху, и это всё было от другого времени, также, как портреты на стенах. Парадные портреты людей в парадных одеждах, но наряды были странные, другого времени, которое прокралось в эту столовую и два человека в ней остались с ним наедине. Хозяйский стол стоял на помосте, отделённым ступенькой от части залы, где следовало сидеть лицам низшего звания. Сэр Генри перевёл глаза на узкие окна справа. Там чернела линия. Горизонтальная линия болот вдалеке, за вертикальными и с изгибами стволами деревьев около дома. И почти пустые, без листьев, ломающиеся линии веток. - Зачем это всё? - сэр Генри отвернулся от окон и провёл рукой вперёд, к дальней части столовой. - Это хоры менестрелей, сэр. Здесь были пиры в давние времена. - Слишком это всё… - молодой хозяин задержался с продолжением. Зала была большой, а большой камин слева пустой и без огня. Кабанья голова над ним, символ рода, подставила кверху клыки. Каменные плиты пола обещали холод. - Чужое! - отрезал он. Дубовые панели стен пятнал сумерк, лампа на столе светила слабо, а за высокими окнами был молочный и неопределённый свет, который бывает, когда небо спрячется за сплошным полотном облаков, таким, что на нём нет ни горбинки, ни впадинки, один неопределённо и грубо выбеленный холст, скрывающий солнце. Углы большой столовой прятались в чернинке. - Сэр? - представительный Бэрримор выставил вперёд чёрную и окладистую бороду. Дух сэра Генри рассеялся. Боевой дух сэра Генри рассеялся. Он только что хотел как прыгучий шпажист уколоть острым словом представительного и вышколенного дворецкого, прилагавшегося к Баскервилль-холлу, но дух сэра Генри рассеялся и он уже не мог спарринговать. Сэр Генри явился в Англию, в графство, в Баскервиль-холл, чтобы принять многообещающее наследство сэра Чарльза, который по слухам вёл весьма большие и весьма прибыльные дела в Южной Африке, был щедрым благотворителем в графстве, был неженат, словом, принятие наследства обещало наградить Генри богатством, но про приезду Генри нашёл в архиве старого Чарльза только множество счетов, долгов и обязательств, грозивших поглотить всё. Молодой американец отправился в поездку как всегда, легко, с предвкушением удачи, чувствуя победу и уже неделю Генри Баскервиль разыскивал в бумагах дяди богатство и ничего не мог найти, ни следа состояния. Похоже, слухи были слухами, а дорогостоящие затеи по переустройству поместья, которые прервала смерть сэра Чарльза — оказались необеспечены капиталом. - Я могу принести дополнительные свечи в библиотеку — кажется, Бэрримор угадал настроение хозяина — с вашего позволения, это осень, сэр. После завтрака сэр Генри отправился в библиотеку. Она находилась в той же центральной части дома, что и столовая, однако, выглядела вовсе не так мрачно. Её украсило то, что Бэрримор, хорошо вышколенный слуга, чьи предки уже пять поколений проживали в Баскревилль-холле, разжёг камин сразу же, как сэр Генри сел за рабочий стол. Вид библиотеки изрядно оживляла ёлочка жёлтого пламени, двигавшаяся на поленьях в большом открытом камине. Камин располагался напротив высоких стрельчатых окон с цветными круглыми витражами наверху. Сама комната была обведена галереей из двух крыл, которая прерывалась камином по центру. Вдоль стен, под галереей, и наверху, стояли шкафы, заполненные книгами: шоколадные и выпуклые корешки переплётов, на некоторых тусклые пятна золотых букв. На крылья галереи вели две винтовые лестницы с перилами, каждая у двери. Двери были смещены к стене с окнами. Весьма просторный и тяжёлый с виду рабочий стол был поставлен правее камина и параллельно стене, примыкавшей к стене с окнами. Напротив стола, отделённый от него каре из низких и длинных диванов перед камином, висел портрет сэра Чарльза. Медовые мазки пламени над свечами на столе. Напротив Генри оказался портрет сэра Чарльза, на который он и смотрел уже неделю. Приходилось разбирать переписку и архив наследодателя - последний по своим чудачествам устроил себе рабочее место не в кабинете, а в библиотеке, и архив хранил в ней же. За сэром Генри располагалось большое зеркало, которое время потоптало мушиными лапками. Письма от писателя. Старик Баскервиль жил один и не женился, а когда сэр Генри узнал, что тот состоял в переписке с разными писателями и художниками, то и не удивился: холостяк и его причуды. Сам Генри был далёк от увлечения хоть каким-то искусством, но переписку если не прочитывал, то внимательно проглядывал в поисках ключа к наследству. Письмо уведомляло: корреспондент посылает пока что неопубликованное стихотворение и просит сохранить его до поры в тайне. После этого Генри читал уже быстро — опять письмо не о том, что его интересует. Хотя и просмотрел всё, что прилагалось к письму. - Материнская ложа — ознакомившись с названием, сэр Генри издал губами малоуважительный звук. Снаружи - «Сержант! Сэр! Салют! Салам!» Внутри - «Брат» и это не причиняет вреда. Ну хорошо, Генри и сам был масон и в его ложе в Америке тоже был клетчатый пол шахматной доски, но зачем же писать об этом стихотворение? Последний вопрос Генри проговорил вслух. Он широким движением отложил письмо в правую стопку прочитанных и уставился смотреть на портрет напротив. Тишину в библиотеке нарушало шипение, шорох и потрескивание: огонь продолжал двигать свои зубчики над поленьями, продолжал разбирать и пилить их. Бэрримор давно ушёл. Преобладающие цвета портрета: фон - чёрный китайский лак, центр - пятно вечерней сирени, над ним - малое пятно тёплого сливочного масла. Сэр Чарльз сидел в кресле, почти пропавшем в темноте, был одет в костюм, и приставил к подбородку руку — взялся за подбородок указательным и большим пальцем, выставленными из кулака, позировал с хитрым видом. Генри продолжил разбирать переписку. Внимание его обострилось, после того, как он нашёл письма о делах в Южной Африке, но он только и понял, что после них отношения корреспондентов стали прохладнее, а письма стали писать — реже. Впрочем, потом они, кажется, помирились. Последним письмом незадолго до смерти сэр Чарльз просил своего адресата подписать петицию в защиту медиумов. Генри остановился читать и оценивающе посмотрел на портрет на другой стороне залы. Портрет смотрел на сэра Генри. - Ты такой дурак, что хочешь казаться хитрым, или такой хитрый, что кажешься дураком? Никаких следов баснословного богатства. Молодой Генри позвонил в медный колокольчик — вызвал мажордома. - Прикажете подавать обед, сэр? - Бэрримор склонился. - Нет. Обедать я не буду. И я намерен навести порядок по всём: сейчас я ухожу на болота и найду тварь, которая мешала мне спать. Дела с наследством я тоже улажу, сколько бы мне не пришлось разбирать бумаги покойного. А пока, Бэрримор, уберите здесь. Вернусь к вечеру, тогда и подадите ужин. И если доктор придёт раньше меня, подайте ему чай в гостиной и задержите до моего возвращения. - Сэр, позвольте вас предостеречь: держитесь подальше от Гримпенской трясины — Бэрримор оставался представителен. - Я возьму с собой ружьё — этого хватит для любой воющей твари. - Сэр, Гримпенская трясина даже в засуху опасна. Попади в неё человек или животное — и всё кончено. А после осенних дождей она совсем гиблое место. Она бездонна. Увидите ярко-зелёные лужайки, не ступайте на них, многим уже такая ошибка стоила жизни. Коренастый, крепкий сэр Генри развернулся и вышел из библиотеки. Бэрримор потушил свечи. Солнце засветило сразу, как сэр Генри вышел из тёмной и сырой тисовой аллеи. Он закрыл за собой деревянную калитку, крашеную белую краской и направился через вересковые пустоши к болотам. Небо почти расчистилось от утренней пелены. Солнце светило нестерпимо ярко через расширявшиеся синие полыньи, а оставшиеся ещё на небе облака бросали на пустошь, которую приглаживал ветер, чёрные, оформленные и яркие тени. Когда сэр Генри дошел до гранитного столба Картрайта близ каменистого холма на самом краю болот, небо окончательно опустело - над ним осталась только холодная синева, ветер прогнал все облака. Никого не было рядом, сюда не заходили даже пастухи, это было самое каменистое место в округе. Он принялся медленно карабкаться вверх по склону. Голые склоны, безлюдье, огромный синий глаз неба сверху, холодный ветер подействовали на сэра Генри так, что он чувствовал, будто уменьшается на сцене драмы этой пустоты. Он ощущал себя мальчишкой, пока поднимался по склону холма. Когда наконец он взобрался на вершину, какая-то птица, может чайка, а может кроншнеп, поднялась с зеленых просторов Гримпенских болот впереди и медленно стала забираться всё выше и выше в небо. Сэр Генри следил за ней, пока она не обратилась в точку, а потом точка, двигаясь к мглистой дымке, стлавшейся вдали над самым горизонтом, умалалялась и умалялась в тишине и, наконец, исчезла. Всё это долгое время сэр Генри стоял на гребне холма, а лёгкий, но прохладный ветер прохватывал его в грудь. Вдруг его посетило ощущение, что кто-то за ним наблюдает. Он стал оглядываться. Сзади виднелись башни Баскервилль-холла, в стороне вставал одинокий и еле видный прозрачный дымок над крышами Гримпена, между ним и Баскервилль-холлом стоял дом Степлтонов. Он никого так и не смог заметить, хотя ощущение, что за ним следят, было явственное. Он ещё подождал. Наконец, сошёл с гребня холма и стал спускаться вниз по навстречу Гримпенской трясине. На её разводья уже ложился красноватый свет опускавшегося солнца. * Сэр Генри с ненавистью посмотрел на собаку. Она была упитанная, даже толстая. Чёрная и очень короткая шерсть маслилась и прилегала. И собака ничуть не устала. - Блядская собака! * Полный и покрытый неровными пятнами месяц светил белым чуть голубоватым светом. Ветер насвистывал и плющ, окутавший новый корпус, шуршал по стенам. По небу перебегали и неслись куда-то облака, иногда скрывая месяц, и спальня погружалась в темноту, и снова месяц светил, и шорох снаружи отчего-то не давал спать. Сэр Генри лежал в постели и смотрел в окно справа от себя и вспоминал, как много лет тому назад он точно также лежал в постели на спине и смотрел в окно. Была такая же ночь с беспокойным небом, с облаками, ветром и месяц светил так же ярко. Отец Генри уехал в Америку после того, как поместье досталось сэру Чарльзу. Чарльз был старший сын в семье Баскервилей — действовало правило англичан о наследовании всего старшим сыном: богатство должно выжить, а уж люди — как получится. Ветер шумел на улице и в комнату проникал свет месяца и ложился на постель. Отец Генри был остался без средств и семья его жила в Америке бедно. Своей удачи в Америке он не нашёл. Если бы Генри встал с постели и подошёл к окну, он бы увидел, как чёрная и мокрая мостовая подходит дальше к уличному фонарю и темнота на мостовой чем ближе к фонарю, тем больше отступает, а под самим фонарём свет ложится на мостовую бутылочным донцем. Но ребёнок не вылезал из кровати и смотрел в окно, за которым по небу бежали облака и тени колебались в комнате, неясно отчего, или это ветер качал ветви деревьев и с ними тени в комнате или сами облака забрасывали тени. Месяц светил и ветер дул, и сэру Генри всё думалось и думалось о прошлом. На подоконнике сидел мишка. В детстве сэра Генри было не так уж много игрушек. Медведь был ему подарком на день рождения и отец запретил брать круглоголового медведя в постель — велел беречь игрушку. Голубоватый свет месяца был за спиной медведя, за окном, на улице. Мальчик смотрел и смотрел на игрушку, прислонившуюся спиной к стеклу, за которым оставался холодный ветер и ночь. Пока, наконец, не заметил, что мишка тоже отбрасывает тень и она дотягивается до постели. Ветер принёс вой. Сэр Генри сел в постели. За окном точно только что раздавался вой. Спальня перестала казаться сэру Генри уютной. В ночной темноте обои жёлтого шёлка казались пепельно-серыми и потерявшими цвет, и уже не давали ни впечатления тепла, ни ощущения уюта. Новый корпус, на втором этаже которого находилась спальня, тоже не казался таким притягательным в сравнении со старой частью дома, как это было вечером. Сэр Генри вышел из спальни и направился тёмным коридором к холлу в старом доме. В холле был большой камин и его стоило разжечь, чтобы там, у огня, разводящего красные краски, жёлтый свет, и дождаться утра. Он шёл по ночному коридору между спален к лестнице. Будить Бэрримора сэр Генри не желал и рассчитывал зажечь огонь сам. Сэр Генри спускался по лестнице к холлу. Когда сэр Генри вошёл в холл, огонь в камне горел, а Бэрримор уже дожидался его. Пять поколений под одной крышей жили Баскервили и семья Бэрримора - время вышколило слуг. Генри подошёл к камину и протянул руки к огню. Бэрримор смотрел на него: - Сэр, позвольте заметить, вы весь в грязи. Что случилось? За чугунной решёткой старинного камина горели поленья. Свет пламени украшал холл: бросал отсветы на дубовую обшивку стен, выхватывал из темноты оленьи головы, наверху смутно виднелись гербы. Высокий потолок прятался выше полога сумерка. - Я упал прямо в грязь на Гримпенской трясине. - Это очень опасное место, вы очень рисковали, сэр. - Ерунда, дожди только размочили грязь. И это была не больше, чем лужа. Руки я ещё оттёр о траву, а одежда, как видите… я поднимусь в спальню, переодеться перед ужином. Доктор уже приехал? - Да, он ждёт вас в гостиной. - Подайте ужин в библиотеке, и пригласите туда доктора. Я скоро спущусь туда и мы отужинаем вдвоём. Бэрримор удалился на кухню, чтобы хлопотать о подаче ужина, а Баскервилль, прежде чем подняться в спальню, которая была на втором этаже, зашёл в библиотеку. Всю прогулку на болотах у него не шла из головы гравюра, которую он нашёл в архиве. Он взял её со стола и рассматривал при свете единственной свечи. Зиккурат оканчивался наверху квадратом вертикальных стен. Между стенами была колодезная пустота, дна которой не просматривалось. Гребни стен были покрыты ступенями. Это были лестницы. По одной стороне квадрата поднимался человек. Он направлялся против часовой стрелки. На противоположной стороне квадрата лестниц поднималась собака, следуя в том же направлении. Стоило проследить взглядом против часовой стрелки и квадрат лестниц замыкался и каждая его сторона вела вверх. Невозможная лестница вела вниз по каждой стороне квадрата, когда сэр Генри разглядывал её по часовой стрелке. В папке, где хранилась гравюра, лежала записка, сделанная от руки: «Вавилонская башня. Машина времени. Чем выше поднимаешься, тем ниже опускаешься. Держаться подальше от этого болота». Сэр Генри отложил гравюру и поднялся по лестнице к себе в спальню. * - Я так больше не могу! - Бежим! * Сэр Генри спустился из спальни в библиотеку и там его уже ждал доктор Мортимер. Библиотека нравилась сэру Гэнри много больше столовой с её господским столом на возвышении, хорами менестрелей, каменными плитами пола. В библиотеке был паркет, по нему было удобно и мягко ходить, сейчас её украшал жаркий и большой огонь в камине, и его тепло и свет совершенно отгораживало от холодного парка, вид на который открывался из высоких стрельчатых окон. В старом парке деревья давно разрослись и подняли к верху свои ветви, изломьями и уступами, и крупные ветви заканчивались линиями и щёточками мелких. Сейчас поздним вечером, почти ночью, все они были чёрными, и - без листьев по осени. В Девоншире и зимой снег не всегда бывал, но сейчас выпал и уже почти стаял. До того он падал очень крупными и мокрыми хлопьями. Они налепились на стволах, где те были неровно отклонены, и на крупные ветви. Мелкие ветви все были свободны от снега — он стаял. Кое-где белый снег лежал на бурой гниющей траве, волной покрывавшей землю. Зрелище было очень странное: снег задержался не на верхней, а на обратной стороне деревьев, будто падал до того снизу наверх. Доктор Мортимер сидел на одном из диванов, обнявшими своим каре столик, на который заботливый мажордом накрыл такой нужный горячий ужин у камина. Дальше и за спиной доктора горели многочисленные свечи на письменном столе. Вид библиотеки был самый домашний. Доктор горячо приветствовал сэра Генри и Генри отвечал ему также — молодой доктор ему нравился. Они сели на диван рядом и Генри горько ему пожаловался на все трудности: и с наследством, и с навязавшимися кошмарами, и с воем за окном. Доктор слушал с вниманием и участием и не перебивал. Когда сэр Генри, наконец, замедлился с жалобами и потом остановился, доктор Мортимер расспросил его о самочувствии, аппетите, похвалил за охоту к продолжительным прогулкам и сказал: - Другому бы я посоветовал успокоительные и даже сменить место жительства, но вы, сэр Генри, крепкий молодой человек и в вас видна порода. Я рекомендую вам поменьше работать, не так много времени проводить за разбором архива, красное мясо, красное вино и организм прекрасно сам справится! Главное, поменьше слушайте местных легенд и - это уже ради вашей безопасности - держитесь подальше от Гримпенской трясины. Она действительно опасна и поглотила многих неосторожных. Шутки с собой она не прощает. Доктор Джеймс Мортимер и сэр Генри сидел на диване между двух портретов сэра Чарльза, один — на стене, другой — в отражении в зеркале. На портрете на стене сэр Чарльз держался за подбородок правой рукой, а в зеркале — левой. Неясным было, где он был настоящий — в зеркале или портрете. Был сэр Чарльз левшой или правшой? - Ваше состояние мне совершенно не внушает опасений. Главное, молодость, режим дня и хорошее питание: побольше мяса, поменьше растительной пищи. Доктор и сэр Гэнри уделили внимание бараньим отбивным и красному вину. Вино было превосходное. - Вы скоро пойдёте на поправку — сказал доктор — жена Бэрримора прекрасно готовит. Бараньи отбивные были выше всех похвал и они ещё раз подняли бокалы. Вино оказалось очень питким. - Другое дело мистер Френкленд! - доктор делил корочку белого домашнего хлеба пополам и затем уложил обе половинки мякишем вниз на топкий грибной соус. - Он засудил сэра Джона Морленда за браконьерство, когда тот охотился на кроликов в собственном загоне — доктор пару раз потыкал указательным пальцем в каждый кусочек хлеба. И показал пальцем кверху: - А сам сидит у себя на крыше с подзорной трубой и смотрит за всеми — благо равнина плоская. Он ещё за вами не следил, пока вы гуляли? В Фернворси в отместку сожгли его чучело на костре. Я предупреждал их, а они не послушали и теперь старик Френкленд готовит, как он говорит, процесс века. И можно не сомневаться, он устроит судилище, уж раз на суд с сэром Морлендом он не пожалел 200 фунтов. Затем они перешли к десерту. Кабинетный пудинг и сабайон тоже оказались выше всяких похвал. После они отдыхали на диванах напротив друг друга, а Бэрримор принёс коньяк. - Я уверен в вас — доктор поднял бокал за сэра Генри. Коричневое блюдечко коньяка покачалось внутри бокала. Когда Мортимер собрался уходить и уже поднялся с дивана и взял трость, сэр Генри проводил его к столу: - Я хотел бы показать вам одну из гравюр, которые собирал старый сэр Чарльз. Хочу узнать ваше мнение о её ценности на случай, если придётся продать коллекцию. И протянул ему гравюру. На листе был изображён абсолютно ровный и правильный круг, замощённый вперемежь белыми фигурами ангелов в свободных ризах и чёрными нетопырями. Контуры ангелов образовывали промежутки, которыми оказывались нетопыри, а чёрные демоны в свою очередь соединялись так, что белые промежутки были ангелами. Круг был заполнен фигурами очень мастеровито: между ними не было свободного пространства. Художник устроил так, что стоило посмотреть на ангелов и казалось, что демонов нет, а пристальное разглядывание демонов открывало, что нет ангелов. Фигуры были разного роста. Шестёрка самых крупных была по центру, а чем дальше по радиусу, тем фигуры становились меньше, пока не мельчали до микроскопических. - Доктор, я разглядывал в лупу этот рисунок, и самые маленькие у края круга таковы, что их уже не разглядеть и в лупу, но они всё меньшатся и меньшатся, но за край не выходят. Это очень странно: к рисунку была рукописная записка. Вот она: «Это ловушка». Я человек несведущий в искусстве, что всё это значит? - Генри, это хорошо, что вы обратились ко мне с вопросом. Сэр Чарльз показывал мне эту гравюру и учил так: это ловушка, только она нарисована вывернутой вовне, хотя на самом деле она оборачивается кругом. Глаз смотрит сверху и как не беги из-под него, куда не перебеги, ты останешься в центре, где фигуры большие — доктор указал пальцем на центр круга, и продолжил: - А прежние, до того, бывшие далеко и маленькими, станут большими, а те которые были далеко, окажутся рядом и превратятся в большие. Ещё он учил так: одно записывается, продолжение рассказывается, а про самое важное молчится — доктор Мортимер быстрым движением приложил руку с кулаком к своему подбородку и загородил выставленным пальцем губы. Он посмотрел на Баскервилля и рассмеялся: - Мы были со стариком в одном милом обществе любителей старины и художеств. Всё это безделушки. Это была одна его причуда. Он даже подарил мне трость. Трость доктора была сделана замечательно: тяжёлый ствол, серебряная литая рукоятка - фигура. - Доктор, какой интересный зайчик. - Что вы, сэр! Это же уточка — и доктор протянул трость к сэру Баскервиллю и наклонил её, чтобы тому было удобней смотреть. На длинном серебяном горлышке под рукоятью было прочеканено: - Χρόνος * - Просто бежим! * - Бэрримор, завтрак вам удался — сэр Генри отодвинул указательным и средним пальцами обеих рук тарелку с оставшейся половиной порции овсянки. Улыбнулся, заглянул в глаза мажордому, стоявшему рядом со столом. - Благодарю, сэр. Это традиции — Бэрримор оставался торжественно-невозмутим. Серебряная ложка покоилась на разваренной овсянке. - Вы послали за доктором? - Да, сэр. Конюх уже вернулся и сказал, что доктора нет дома. Мистер Мортимер ездит с визитами по округе. Кругами, с позволения сказать. Осень, многие простужаются. Доктор будет ближе к вечеру и домашние обещали ему всё передать, так что он поедет из дома сразу в Баскервилль-холл. Если разрешите заметить: надо ждать - доктор будет в Баскервиль-холл поздно вечером. Баскервилль оставил стол и ушёл в библиотеку. Работать не хотелось совершенно. Он сел в кресло, которым Бэрримор по его указанию заменил стул за рабочим столом, и просунул выпрямленные ноги под стол. Сидел и блаженно смотрел на портрет на стене перед собой: всё удалось и теперь работать не хотелось. На столе стояла большая картонная коробка. В ней были письма от русского писателя, князя Одоевского. Он посоветовал Баскервиллю архитектора для перестройки поместья. Там же были и кое-какие неоплаченные счета от архитектора — тот отличался грандиозностью замыслов. Самое же главное было в конверте рядом с коробкой. В ней-то сэр Генри и нашёл конверт. Теперь, когда было найдены ценности на без малого на миллион фунтов стерлингов - в конверте были документы на владение долями в золотых приисках Южной Африке и рентные бумаги - работать не хотелось совершенно. Молодой Генри потянулся к столу и вытянул с него пачку гравюр. Медленно перелистал. На них были лестницы, переходы, мосты, соединённые с друг другом в пути, простиравшиеся внутрь каждого рисунка. В построении рисунка было нечто от построения раковины улитки. Переходы множились, будто были зеркалами для друг друга, поставленными под острым углом. Записка к пачке: «Темница». Сэр Генри посмотрел на портрет перед собой и улыбка тронула его губы: - Я научился. Я тоже так могу. Это портрет времени. Даже если по времени научиться ходить свободно, то сама свобода перемещения оказывается заточением. Сэр Генри встал, развернулся и посмотрел в зеркало. Из-за плеча выглядывал портрет, на нём сэр Чарльз прикладывал жестом руку к подбородку. Сэр Генри довольно посмотрел в зеркало на себя, приложил руку к подбородку и выставил палец к губам. Молча сделал шаг вперёд и заслонил отражение. - Теперь я сэр Баскервилль. С ружьём на плече сэр Гэнри вышел с обратной стороны дома и пошёл по тисовой аллее. Дорожки дёрна по сторонам, похрустывал и двигался гравий под ногами, тис сплошной стеной. В аллее было темно и сыро. Сэр Генри тихо напевал: - О боже, неприятности так тяжелы. Он дошёл до белой калитки и остановился. Помолчал. Здесь стоял сэр Чарльз перед смертью. Но почему он бежал отсюда не к дому, а от дома? Сэр Генри посмотрел поверх калитки на далёкую линию болот, постоял и тихо пропел: - Спустился с холма на днях — и пошёл по аллее дальше. Никакое эхо не ответило ему. Немного погодя он свернул налево, пробрался через тис и пошёл прямо по траве парка, всё забирая и забирая левее. Сэр Бэрримор заметил, что кругом происходит удивительное: краски то разгорались на вещах, то делались тихими и выцветали. Он поднял глаза кверху, небо было впереди закрыто сплошной, но ярко-фиолетовой и приближавшейся полосой облаков. За спиной небо оставалось почти свободно и ветер быстро переносил по нему облака, то закрывая, от открывая солнце. Под этот неправильный ритм краски то проявлялись, то исчезали, и лежавшие травы то становились ярко-жёлтыми, то невзрачной терракотой. Уступчатые и изломанные тени от веток сверху на травах то появлялись, то пропадали. Сэр Генри всё продолжал идти и обошёл дом по большому кругу, пока не оказался у начала парка, у сторожки. Сторожка стояла у парадного въезда в парк. Он постоял и прислушивался. Затем обошёл сторожку. За ней было одно из странно неоконченных строений, работы над которыми прервала смерть сэра Чарльза. Сэр Генри постоял перед строением, снял с плеча ружьё и выставил его перед собой. Ещё постоял, а потом приклонил его стволы вниз, покачал ими немного, и быстро зашёл за здание. Чёрный пёс, привязанный за верёвку к кольцу в стене, завидел сэра Гэнри и от удовольствия затопал передними ногами обеими кразу, полукачаясь-полуподпрыгивая на задних, как детская игрушка-качалка. При этом он не просто махал хвостом, а вся задняя часть у него закрутилась в стороны от усиленного приветствия. Собаке явно опротивело сидеть привязанной и в одиночестве. Она страшно радовалась. Розовый язык у неё выпал на сторону и она пыхтела и повизгивала. Сэр Генри продолжал рассматривать дружелюбную собаку. Она была весьма упитана, чёрная шерсть хорошо убрана, а собака чистая. Сэр Генри отвязал собаку и взял её с собой. В библиотеке сэр Генри позвонил колокольчик. Когда Бэрримор явился, сэр Генри стоял посреди светлой комнаты, а послушная собака сидела у стола, где сэр Генри её оставил. - Что это, Бэрримор? Бэрримор поглядел на собаку, собака посмотрела на него и запыхтела от удовольствия. Бэрримор посмотрел на сэра Генри: - Это моя собака, сэр. Прошу вашего прощения. Я убрал её с глаз долой и привязал за сторожкой, чтобы не раздражать вас, ведь домашняя легенда… - И она выла со скуки — сэр Генри прервал мажордома. Собака постукивала хвостом по ковру и искательно заглядывала в глаза попеременно каждому, то сэру Генри, то Бэрримору, словно говоря: - Джентльмены? Джентльмены? - Простите, сэр — Бэрримор уронил голову и чёрная борода упала ему на грудь. - А! - сэр Генри махнул рукой — всё это ерунда. Я скажу вам главное: моя работа закончена. Я нашёл ценные бумаги. И я смогу, к слову, выделить вам обещанные сэром Чарльзом пять тысяч фунтов. Видите тот конверт — и он повелительно указал пальцем на конверт. - Сэр, она схватила конверт! - Блядская собака! @helloyauthor