В отражении

Получив пиздюлей по полной программе, ты бежишь в башню, поджав хвост. Ты на полпути к своей комнате, когда тебя останавливает Эшли и рассказывает, что натворила Старлайт. Ты идёшь дальше, не сказав ни слова; звон в ушах заглушает её испуганные возражения. Двадцать четыре часа назад ты был абсолютно уверен, что ты самый могущественный человек на планете. Уильям Бутчер и Хьюи Кэмпбелл были обычными людьми, Солдатик вот уже сорок лет считался мёртвым, Старлайт вроде как сотрудничала. А теперь статус-кво нарушен. В фальшивой безопасности своих апартаментов ты вдруг понимаешь, что смотришь на город — твой город. Если зажмуриться и напрячь слух, можно услышать собственный голос, звучащий из сотен телевизоров. Ласковые шепотки и протестующий ропот. Ты слышишь, как маленькие мальчики играют со своими отцами, а мужчины соблазняют своих возлюбленных. Где-то плачет девчушка, зовущая мать. Её вопли смешиваются со стонами женщины на пике наслаждения на противоположном конце города. Когда ты вновь открываешь глаза, весь этот шум сливается в неизменный фоновый гул на задворках сознания. Этот город должен принадлежать тебе, но ты чувствуешь, как он ускользает от тебя. И, кажется, не только он. Весь твой мир сходит с орбиты. В голове эхом раздаётся то, что когда-то сказал тебе Фогельбаум, — скорее торжествующий крик, чем обещание: «Никто и ничто на этой планете не причинит тебе боль». «Думаю, мы оба знаем, что это ложь». Слова разносятся по комнате так же громко, как и в твоей голове. Они в равной степени реальны и иллюзорны. Ты не хочешь смотреть на него. На себя. Ты понимаешь, что увидишь в этих пронзительных голубых глазах. Отвращение. Жалость. Но хуже всего — разочарование. Ты никогда не знал, что такое отцовское разочарование, но готов поспорить, что ощущения такие же хреновые. «Ну же, тигр, посмотри на себя», — воркует отражение. Ты не хочешь. Не хочешь видеть своё лицо, но он повторяет, чуть резче, и ты поднимаешь взгляд. Неизменно послушный, ты забил на любые попытки искоренить в себе этот инстинкт. Желудок сжимается в предвкушении разочарования, но то, что ты видишь, когда наконец смотришь в зеркало, ужасает куда сильнее. У тебя на щеке синяк. Он уродует кожу, словно гниль, пятнающая лепестки лилии. Твой безупречный мраморный фасад трещит по швам. Приоткрыв рот, ты избавляешься от громоздких перчаток и тянешься к лицу. Отражение наблюдает за тобой, сложив руки на груди, уверенное, неподвижное. Пальцы дрожат, когда касаются щеки. Больно. В мгновение ока ты переносишься на тридцать лет назад, плюс-минус. Тебе пять, и люди в костюмах химзащиты наблюдают, как ты корчишься в конвульсиях в комнате, которая медленно заполняется ядовитым газом. Он бесцветный и не имеет запаха, но ты, задыхаясь, сгибаешься пополам, как только слышишь знакомое шипение. Больно. Тебе семь, и амбал в пять раз крупнее тебя наваливается сверху, впиваясь пальцами в череп. От него разит потом, отчаянием и горелой плотью — ты всё-таки умудрился зацепить его своими лазерами, — но он всё равно прижимает тебя к полу. Больно. Тебе десять, и ты тонешь, лёгкие обжигает агонией. Ты стучишь кулаками в пуленепробиваемое стекло; стоящие внизу учёные гротескно искажены бурлящей водой. Больно. Больно, больно, больно. Ты никогда не думал, что когда-нибудь снова почувствуешь боль. «Эй, парень». Ты давным-давно не думал о себе так, и шок вырывает тебя из потока воспоминаний. Взгляд его голубых глаз даёт тебе опору. Он всегда был рядом с тобой. Всегда вытаскивал из передряг. «Ну что, теперь видишь?» — тихо и уверенно говорит мужчина, которым ты всегда мечтал быть. — Что вижу? — спрашиваешь ты, и твой голос в сравнении с его голосом так слаб и нерешителен. «Остались только мы. Так было всегда. Все, кого ты когда-либо любил, боялись тебя. Ты правда думал, что Старлайт поступит иначе? Она никогда даже не испытывала желания к тебе». Слова пронзают тебя насквозь — куда там пулям и клинкам. Ты отводишь глаза от зеркала, потому что твоя нижняя губа дрожит, а раздражающе непроницаемое лицо отражения заставляет чувствовать себя ещё более никчёмным. «Ты всегда был для них на втором месте. У Мэделин был тот блядский ребёнок, у Мейв — её дурацкая девушка, Штормфронт волновали только её планы, а твой собственный сын предпочёл Уильяма Бутчера. Я единственный, кому ты можешь доверять, кто ставит тебя превыше всего, понимаешь?» Ты не двигаешься, демонстративно глядя куда угодно, лишь бы не в зеркало. «Ну же, тигр, ты сможешь. Скажи это. Тебе никто не нужен, кроме тебя самого». Ты по-прежнему не в силах сказать что-либо. Ты жмуришься и видишь глаза Мэделин, Мейв, Штормфронт и Старлайт на изнанке век, слышишь их шёпот. Оброненные ими изредка приветливые слова — единственное, что могло хоть как-то заполнить пустоту внутри тебя. Отчаянную потребность быть любимым. Ты не говоришь этого вслух, но он и так всё знает. «Любовь, — он выплёвывает это слово, будто яд. — Мы отлично прожили без неё первые восемнадцать лет. Она тебе без надобности. Без неё ты сильнее». Он прав. У тебя нет физических слабостей. Ты суперхищник на вершине пищевой цепочки. И позволить чему-то банальному типа любви помешать этому… «Позорно», — заканчивает он за тебя. Ты моргаешь несколько раз, чтобы избавиться от слёз, туманящих взгляд. «Позволяя себе любить кого-то слабее себя, ты сам слабеешь. Их слабости становятся твоими. Ты выше этого. Ты лучший из лучших, парень. И достоин самого лучшего». Он произносит последнее слово нараспев, чем застаёт тебя врасплох, и ты вновь смотришь на отражение. Ты видишь, как он гладит ладонью пах, и, хотя сам ты по-прежнему неподвижен, чувствуешь, как у тебя тоже встаёт. Твоё дыхание сбивается, и ты почти ощущаешь его прикосновение. «Я знаю тебя, — говорит он уверенно, заставляя тебя внимательно слушать. — Я знаю, что тебе нужно». Его голос проникает прямо в душу, в животе клубится жар. Эрекция такая сильная, что причиняет боль. Дело не в человеке, которого ты видишь в зеркале. Дело не в его теле и даже не в твоём собственном. Это скорее безнадёжная крайняя мера. Выстрел вслепую, который, ты надеешься, достигнет цели — зияющей пустоты в твоём сердце. Да, это не лучший способ заполнить пустоту, но теперь ты чувствуешь что-то ещё, помимо невыносимого одиночества. Твоя рука крепче обхватывает член. Ты не понимаешь, когда успел расстегнуть ремень и спустить штаны, но уже вбиваешься в свой кулак, и останавливаться поздно. А он и не думает умолкать, ласково убеждая, что ты самый лучший, сильный и достойный. Сложно сфокусироваться на отдельных словах, когда член начинает пульсировать, пальцы на ногах поджимаются и напрягаются мышцы живота… — Притормози, тигр. Твоя ладонь замирает, кажется, сама собой. С губ срывается стон, похотливый, беспомощный. Разрядка была так близка, что эта заминка граничит с агонией. Ты словно взведённый револьвер, готовый отреагировать на легчайшее прикосновение. «Я не буду спрашивать снова. Я хочу услышать, как ты это скажешь. Я — единственный». Ты едва сдерживаешь всхлип. Ты по-прежнему не хочешь произносить это вслух, но он не оставил тебе вариантов. — Ты — единственный, — признаёшь ты прерывисто и, растеряв решимость, тихо добавляешь: — Прошу. Твоя ладонь опять начинает двигаться — в унисон с отражением — размашисто и уверенно. Жар, зарождающийся где-то внутри, пронзает головку члена; ты чувствуешь, как она наливается теплом и тяжелеет. В воздухе витает резкий запах возбуждения, и ты молишься, чтобы Эшли не вломилась без стука, воспользовавшись возможностью. Потому что такое амбре не скроешь даже от человеческого носа. Когда ты думаешь, что кульминация совсем близко, отражение поднимает свободную руку, раздвигает губы и втягивает два пальца в рот, жадно обсасывая. Твоя собственная рука висит неподвижно, но ты всё чувствуешь: его мягкий бархатистый язык и острые кончики зубов. У тебя внутри всё переворачивается, когда он проталкивает пальцы глубже. Тебе не продержаться долго. Ты всегда был слишком чувствительным — так бывает, если недополучить ласки. Он вынимает пальцы, и ты не в силах отвести взгляд от ниточек слюны, которые тянутся от его губ. Твой член пульсирует, пронизывающее тебя удовольствие достигает пика. «Молодец», — произносит он с нотками благоговения. На какой-то миг ты забываешь о терзающем тебя мучительном одиночестве, и спираль внутри сжимается до упора. А потом ты откидываешь голову, и из твоей груди вырывается стон. Оргазм настигает тебя, а он продолжает сыпать похвалами. Что-то из этого ты мог бы сказать своей возлюбленной, а что-то — своему сыну, и ты не знаешь, какие из этих слов заставляют тебя кончать сильнее. И всё это время он не сводит с тебя взгляд, буравя насквозь, заставляя чувствовать себя обнажённым и ранимым. От переизбытка ощущений ты закатываешь глаза, в голове проносятся образы: его рот обволакивает твои пальцы, твои губы обхватывают его член. Твои щёки краснеют, потому что ты понимаешь: он знает. Как-никак, он — это искажённый ты. Когда ты наконец переводишь дух и вновь смотришь в зеркало, он встречает твой взгляд, демонстративно подносит ко рту руку, которая мгновение назад сжимала член, и слизывает сперму, тщательно обсасывая каждый палец. Это отталкивает и завораживает одновременно. Твоя рука не двигается, но ты всё равно ощущаешь на языке солоноватый привкус семени. Если он не прекратит так смотреть на тебя, ты опять возбудишься. К счастью, отражение опускает руку, и теперь вы выглядите почти идентично. Разве что выражение его лица жёстче и суровее, чем твоего. «Ты на верном пути, парень. Если продолжим сотрудничать, у этих хуесосов не останется ни малейшего шанса». Ты киваешь, хотя не можешь отделаться от ощущения, что чем больше поддаёшься ему, тем сильнее теряешь себя. Ты не уверен, можно ли сосуществовать с ним и не лишиться окончательно крупиц человечности. Впрочем, не пора ли прекратить сопротивляться? Когда в последний раз проявление человечности приносило тебе пользу? Ты устал от того, что тебе постоянно причиняют боль. Тебя воспитали как револьвер со взведённым курком. Значит, пришло время соответствовать. Если тебя невозможно любить, пусть тогда боятся. Ну а если случится самое худшее, то вы пойдёте ко дну вместе, вцепившись когтями друг в друга, запертые в бесконечном цикле саморазрушения.