kiss my eyes and lay me to sleep

Сидя на полу комнаты одного из лучших постоялых дворов Северного Чунг-Линга, Ньяхита решает, что больше никогда не будет жаловаться на канцеляризм формулировок мудрецов Огня времён Сито. Мудрецы Царства Земли эпохи Аватара Салай, кажется, соревновались в том, кто сделает свои тексты наименее читабельными для потомков. Ньяхита вдыхает новую порцию дыма из стоящего рядом кальяна; он занимается этим уже битый час в тщетной надежде, что текст начнёт иметь хоть какой-то смысл, но — увы. Что ж, его наставники часто говорили, что путь к знаниям может быть тёмен и тернист. Или, в данном случае, погребён под такими слоями странных метафор о заросших белыми лотосами озерах, советами по массажу ног и — в одном примечательном случае — рецептом супа из полового органа броненосного тигра, что дюны Ши Вонг кажутся по сравнению с ними детской песочницей. В глубине комнаты хлопает дверь. — Как всё прошло? — не отрывая глаз от свитка, спрашивает Ньяхита. Вместо ответа Курук падает на груду разбросанных вокруг подушек, выхватывает из его рук мундштук и делает глубокую затяжку. — Думаешь, с этой штукой разглагольствования старины Лю станут понятнее? — Аватар с удовлетворением выпускает струю белого дыма и небрежно машет рукой в сторону чаши кальяна, усиливая жар тлеющих углей с помощью покорения огня. Ньяхита неопределённо дёргает плечом, мол, стоило попытаться, и Курук понимающе хмыкает, делая ещё затяжку. — Так что? — снова спрашивает Ньяхита, наконец поднимая голову и моргая слезящимися глазами. Курук вздыхает и трёт лоб. — Ты был прав. Никаких реальных духов. Бедолаги просто надышались местным природным газом и навоображали себе невесть что. Не смотри на меня так. Да, «гигантский медведь-утконос с розовыми рогами и серебряными крыльями» звучало... сомнительно, но я должен был проверить. — Этот газ — золотая жила для мошенников, — ворчит Ньяхита. — Помяни моё слово, через десяток лет это место будет кишеть ими. — Возможно, — пожимает плечами Курук, стягивая с себя тунику. — Но какие тут виды! Я забрался на самый верх кальдеры и нашёл отличное местечко для медитации с видом на город. Напомни показать тебе завтра. — Галлюциногенный газ и живописные пейзажи. Звучит как отличное место, чтобы выйти на пенсию, я запомню. Угольный остров всё равно переоценён, — закатывает глаза Ньяхита, и Курук смеётся, запрокинув голову. Затем протягивает руку к стоящей рядом миске, полной фруктов, выбирая спелую манго-сливу и впиваясь в неё зубами. Сок течёт по его пальцам и подбородку, и Ньяхита отводит взгляд, заново вперяясь ими в старый свиток. Бывают дни, когда он почти позволяет себе забыть, что Курук никогда не состарится. И пока комната купается в последних золотых лучах Агни, мудрец Огня делает вид, что читает, а Аватар пускается в нестройный рассказ о городских достопримечательностях и местных деликатесах, словно это единственное, что его волнует, Ньяхита может притворяться дальше. В конце концов, не без горечи думает он, у них обоих за спиной годы практики, позволившие овладеть этими методами самообмана в совершенстве. Постепенно речь Курука замедляется, пока он наконец совсем не замолкает, обмякнув на подушках. — Думаю, я скоро найду его, — внезапно прерывает молчание Курук, когда солнце скрывается за горизонтом. Ньяхита чувствует, как при этих словах в животе разливается холод и говорит себе, что в этом виновата вступившая в свои права ночь. Никто из них не двигается, чтобы зажечь лампы. — Эти духи... они как жуки-ягуары, — бормочет Аватар, поворачивая к нему голову. Даже в полумраке, слабо освящённом мерцанием углей кальяна, Ньяхита видит, как неестественно расширены его зрачки. — Жуки-ягуары? — хмурится он и тянется, чтобы забрать из расслабленных пальцев друга мундштук, поднося его к собственным губам. — Жуки-ягуары не строят собственные дома, а занимают старые колонии термитов-удильщиков, — поясняет Курук. — И эти трещины, туннели — здесь та же история... их кто-то проложил, остальные духи просто пользуются ими. И я чувствую, что уже близок к тому, чтобы найти строителя. Ньяхита хотел бы, чтобы слова Курука не имели смысла, как часто бывало, когда он пьян или под кайфом, но в данном случае его гложет подозрение, что Аватар может оказаться прав. Годы исследований — и они наконец близки к разгадке; и всё же единственное, что чувствует сейчас Ньяхита — это липкий страх. — В следующий раз я пойду с тобой. Мы можем… — Ньяхита не боец, но если сказанное Куруком окажется правдой, то дух, в чьей власти создавать такие трещины, должен быть невероятно могущественным. — Нет, — резко обрывает его Курук, приподнимаясь на локтях. Ньяхита открывает внезапно пересохший рот, чтобы возразить, и Аватар повторяет, уже мягче, но окончательно: — Нет. — Пожалуйста, — всё равно умоляет Ньяхита. Пожалуйста. Не заставляй меня смотреть, как ты уничтожаешь себя, без возможности помочь. Пожалуйста, не оставляй меня позади ждать, гадая, вернёшься ты или нет. Его голова кружится, а сердце колотится, и он не знает, от страха или от дыма гашиша. — Твои глаза, — бормочет Курук вместо ответа и протягивает руку. Когда чужие мозолистые пальцы касаются его щеки, Ньяхита против воли закрывает глаза. — Иногда они кажутся почти... бронзовыми. Голос Курука — мечтательный, почти болезненно-нежный, но Ньяхита знает, что эти слова, эта нежность — не для него. Пожалуйста, снова думает он, и не открывает глаз. Свиток выскальзывает у него из рук. Когда Курук целует его, с дыханием, пахнущим горько-сладким дымом, фруктами и смертью, Ньяхита позволяет ему это, как позволяет стянуть с себя одежду, чуть не опрокинув кальян, и смять драгоценный свиток. И лишь когда Аватар касается его волос, сжимая пряди, запрокидывая голову и обнажая горло своим губам, Ньяхита не может сдержать судорожного вздоха. Понимаешь ли ты, что делаешь, хочет спросить он. Понимаешь ли, что я даю тебе. Прикосновения Курука, пальцы скользящие в его волосах — словно восход Агни, разжигающие пламя в животе и посылающие дрожь по позвоночнику, и всё же часть Ньяхиты чувствует себя униженной, использованной. В конце концов, он знает, кого Курук представляет на его месте. Словно услышав чужие мысли, Курук внезапно замирает и резко отстраняется. — Прости меня, Ньяхита, я... ты не обязан... — заикается он, тяжело сглатывая, и видя Курука таким — нерешительным, почти испуганным — Ньяхите хочется рассмеяться или заплакать. Даже сейчас он может видеть раны на чужом духе, скреплённые, словно трещины в глиняной чаше, умелой рукой мастера — его рукой. Курук сломан, и все его изъяны и страхи, сомнения и отчаяние вытекают, словно гной, словно свет, из этих невидимых ран. Нельзя любить то, что разбито, не ранив себя, а Курук разбит безвозвратно, но Ньяхита, о, Ньяхита никогда не видел ничего прекраснее. И внезапно он злится, потому что знает, что Курук верит, что все, кто ложатся с ним теперь, делают это из жалости или корысти. Злится, потому что даже сейчас, после всех этих лет, причинив себе и другим столько боли своим молчанием, Курук всё ещё верит, что щадит чьё-то сердце. Всё ещё верит, что единственная жертва, которую он принесёт, будет его собственной. — Заткнись, — шепчет Ньяхита яростно, целуя отчаянно и неуклюже — он никогда не был хорошим любовником. Но, в конце концов, он целитель, и если это — единственное лекарство, которое он может дать тому, кому отдал бы свою жизнь, да будет так. Когда Ньяхита толкает его в грудь, Курук послушно падает обратно на спину, словно марионетка с обрезанными нитями. И Ньяхита знает, что сейчас он бы позволил сделать с собой всё что угодно. «Но не любить себя», — печально думает Ньяхита. Он проводит рукой по чужим влажным от пота груди и животу, опускаясь ниже, ниже, и на миг угли в чаше кальяна вспыхивают, выхватывая из темноты широко раскрытые голубые глаза. Смотря в них, Ньяхита думает о крови и тёмной воде, думает о том дне, когда они встретились, и он озвучил Куруку — и себе, хотя тогда Ньяхита ещё не догадывался об этом — приговор. — Холодно, — шепчет Аватар, самый могущественный человек на земле, пряча лицо в изгибе его плеча. «И моё пламя не может согреть тебя, как бы я не старался», — знает Ньяхита, но его горло сжимается, не давая извинениям соскользнуть с губ. Он прижимает Курука к себе крепче, желая хоть на мгновение изгнать пустоту и холод из чужих глаз, и его друг цепляется за него, словно тонет, а Ньяхита — брошенная ему верёвка. Стоны, которые Ньяхита вырывает из Курука сейчас, кажется, ничем не отличаются от стонов боли, и невольно он задаётся вопросом, помнит ли ещё Аватар разницу между ней и наслаждением, или в его сознание они теперь переплетены так плотно, что растворились друг в друге, подобно соли в океанской воде. Ньяхита думает об этом и о многих других вещах, а затем, на краткий миг, когда тело Курука выгибается напряжённой дугой, и его вскрик отзывается в собственном теле Ньяхиты, словно сход лавины, — не думает ни о чём. И когда минуты, или часы спустя, они будут лежать рядом в темноте, не касаясь друг друга, словно вернувшись назад во времени — ещё не друзья, ещё не почти-любовники, — Курук прошепчет, как прошептал в ту первую ночь «Я устал», и уснёт или потеряет сознание, выглядя изнурённым и измученным даже во сне, бесконечно старше своих тридцати. И, как и много ночей до и после этого, Ньяхита проведёт оставшиеся до рассвета часы в безмолвном бдении, считая чужие вздохи, проклиная поочерёдно себя, духов и чужое упрямство, с сердцем Моста между мирами, бьющимся под его ладонями — раненым, но всё ещё живым, — думая с каким-то невесёлым, безнадёжным юмором: «Ты был прав. Кажется, у меня действительно ужасный врачебный такт в отношении пациентов».