Солнечный свет

Май 1890 Устный отчет о работе форпоста в Ла-Рошеле, который возжелал послушать Фролло сразу после возвращения третьего отряда, затянулся за полночь, поэтому возвращался Оливье уже по пустым коридорам. Тишина окутала катакомбы, две трети ламп были погашены, и по дороге в кельи он встретил лишь один сонный патруль. Роланд, правда, не должен был еще спать — обычно завершение долгого отсутствия одного из них они отмечали бутылкой вина, — поэтому Оливье смело повернул к пристанищу шестого паладина. То, что что-то не так, он понял уже с порога. Светильник на потолке Роланд погасил, на столе тревожным огоньком трепетала керосиновая лампа. Роланд гипнотизировал ее пустым взглядом, рядом стояла еще не откупоренная бутылка вина, крупные ладони сжимали стакан. Оливье тихо прикрыл дверь. В нормальном состоянии Роланд пил так, будто у него в брюхе была дыра в ад, и все пойло сливалось туда прямо на головы грешникам, не причиняя самому Роланду никакого вреда. Когда что-то его очень сильно задевало — выпивал половину стакана и сидел молча. Но чтобы вот так, даже не откупорив вино… Оливье тихо подошел, сел напротив. Накрыл чужую руку своей, как обычно делал сам Роланд: — Что случилось? Тот поднял на Оливье взгляд; обычно ясные и лучистые, сейчас зеленые глаза словно заволокло туманом. Долгую минуту Роланд молчал, затем пушистые ресницы опустились. — У нас с Астольфо на этот раз совпадают квартальные выходные, — отозвался тихо и снова умолк. Оливье подождал немного — может, сам продолжит, — а потом все же не выдержал: — И?.. Они, наверное, снова поругались, пока его не было в штаб-квартире, промелькнуло в голове. Оливье казалось, после рождественской пьянки в общении Роланда и Астольфо все понемногу, криво, но начало идти на лад — но в то, что Роланд на волне вдохновения натворил какую-нибудь глупость, а Астольфо снова сорвался, верилось очень легко. Роланд снова поднял взгляд. Помолчал еще дольше, чем в прошлый раз. — Я думал свозить Астольфо в гости к своей семье, — прозвучало в тишине. Оливье уставился на него, не веря собственным ушам: вот о таком он бы точно не догадался. Нет, в свое время, пока они еще были только зелеными новичками и жили в форпосте в Нанте, Роланд точно так же притащил его самого, почти насильно и не слушая никаких «Я никуда не поеду». И те несколько дней, которые Оливье провел на ферме Фортисов, если не перевернули его мир с ног на голову, то хотя бы изрядно потрясли — тогда он и подумать не мог, что семья это бывает еще и так. Но Астольфо… Оливье бросил взгляд на необычно тихого Роланда, перебрал в голове несколько фраз вроде «Тебе на задании вампир по башке дал?» и «Ты совсем там последние мозги себе вымолил?» и выбрал наиболее нейтральную: — Ты уверен, что это вообще хорошая идея? Видно, интонации и выражение скрыть все же не удалось, потому что на миг во взгляде Роланда промелькнул упрек. Оливье тяжело вздохнул. — Я понимаю — ну, подозреваю — почему ты потащил в свое время с собой меня, — сказал мягче. — И я понимаю, что ты хочешь помочь Астольфо. Но у него несколько иная ситуация. У него была хорошая семья. И все они погибли на его глазах. Ты не думал, что от идиллической картинки чужой счастливой родни ему станет только хуже? Роланд посмотрел так, что Оливье сразу понял: думал, много и долго. Не бросился немедленно что-то делать, как обычно, а действительно перебирал варианты, пытался просчитать риски и найти лучший путь. Страшно было представить, насколько Роланду пришлось перешагнуть через себя, чтобы не поступить, как просило сердце. — Я не знаю… — его голос был таким тихим и неуверенным, что в груди болезненно заскреблось. — Я не могу точно сказать, не могу объяснить, просто… Роланд снова умолк и уставился взглядом в стакан, который все еще крутил в руках. Оливье подождал минуту, потом поднялся; достал второй, откупорил бутылку, отобрал у Роланда стакан и разлил вино. Снова сел напротив: — Пей давай. Роланд послушно сделал глоток, затем второй, засмотрелся, как огонек керосиновой лампы танцует на бордовой поверхности. Его пушистые ресницы ловили мелкие искры, и казалось, что они присыпаны звездной пылью. — Не уверен, что смогу сказать это правильно, но Астольфо… — начал Роланд, вздохнув. — Ему надо знать, что мир не заканчивается на охоте на вампиров. Что есть еще что-то, вне катакомб, тренировок и заданий. И что он может быть частью этого. Что ему нужно быть частью этого. Оливье безмолвствовал. Роланд действительно думал. Действительно отчаянно пытался найти правильный путь. — Ты заметил? — обычно бодрый и полный вдохновения, сейчас его голос был тихим и печальным. — Ринальдо в выходной немедленно бежит к Анжелике. Малагис — за книгами. Брадаманта просто гуляет по кабакам. Ожье навещает свою бабушку. Даже Гано куда-то идет, даже у него есть какая-то жизнь вне Ордена. А Астольфо? Ты хоть раз с ним пересекался на поверхности? — Один, — честно признался Оливье. — Я однажды встретил их с Марко у буфета оперы в антракте «Аиды». Больше ни разу не видел. Роланд невесело улыбнулся. — Это неправильно, — произнес горько, снова опуская взгляд. — Так не должно быть. Он словно хоронит себя живьем — а у него жизнь только начинается. Оливье не нашел, что возразить. Помолчал немного, допил вино, долил еще себе и Роланду. — Он же не поедет с тобой, — сказал вместо этого. — Как ты себе это представляешь? «Привет, Астольфо, давай на выходные махнем к моей семье»? Да он тебя проклянет, пошлет и неделю не будет разговаривать. — Я что-нибудь придумаю, — в голосе Роланда прорезалась привычная твердость, зеленые глаза на мгновение вспыхнули болезненно знакомой бараньей упертостью. — Смогу его как-то переубедить. «Будешь преследовать, пока он не поймет, что согласиться проще, чем объяснить, почему нет?» — хотел было спросить Оливье, но решил прикусить язык. Покрутил в руках стакан, снова бросил взгляд на Роланда. — Что ж, могу только молиться о твоем успехе. — Ну, месье, подвез вас, считай, под самую дверь! Можете слезать! — сухой русый мужчина, загоревший под майским солнцем, как черт в аду, обернулся и осклабился щербатым ртом. Астольфо дважды просить не пришлось: он первым соскользнул с телеги, полной котелков, кувшинов и всякой другой кухонной утвари, и отошел подальше, в тень цветущих яблонь, нависавших из-за деревянного забора. Пусть там Роланд разбирается, что они должны за то, что их подбросили от самого Ле-Ре. Солнце щедро заливало своими лучами поля и дорогу между ними. В траве что-то свистело и стрекотало, в небе выводили свои трели птицы. От яблонь повеял ветер, и Астольфо на мгновение накрыло таким дурманящим сладким облаком, что закружилась голова. Роланд о чем-то договорил с мужчиной на телеге, засмеялся, похлопал того по плечу. Астольфо наблюдал за ним из-под опущенных ресниц: за годы в Ордене глаза привыкли к сумраку катакомб, и солнце казалось слишком ярким. Роланд снова засмеялся, потом взмахнул рукой на прощание и отвернулся от телеги. Подошел к Астольфо, тени от яблонь мелькнули по его лицу, белый лепесток сорвался и потерялся в волосах. — Ну, вот и добрались, — казалось, он сиял едва ли не больше солнца на небе. — Как раз к обеду, осталось только сад пройти. Астольфо окинул его тяжелым взглядом. В последние недели Роланд не давал ему прохода. Откуда в его дурацкую светлую башку влезла идея провести выходные вместе, Астольфо понятия не имел, но спасения от него не было никакого. Роланд не отцеплялся в трапезной, в подземной церкви, на тренировках, даже на общем задании умудрился, и Астольфо — видит Бог — под конец был в шаге от того, чтобы прирезать его где-нибудь по-тихому Луизеттой и сказать, что это были вампиры. Когда же Роланд подключил к этой войне Марко, и они начали наседать с двух сторон, Астольфо наконец-то сдался — и сейчас в очередной раз об этом жалел. Роланда, сиявшего идиотским энтузиазмом, хотелось придушить. Солнце светило слишком ярко, насекомые в траве и птицы в небе совсем не напоминали тихое гудение горячей воды в трубах, а запахи цветов, травы и еще черт знает чего забивались в нос. Нет, конечно, у охотников часто бывали задания где-то на открытом воздухе, но тогда Астольфо думал лишь о том, как уничтожить всех вампиров. Сейчас, не занятый ничем полезным, он словно тонул в мешанине цветов, запахов и звуков. Ей-Богу, лучше бы он остался в Ордене. Роланд словно ничего не замечал: потянулся к деревянной калитке, но на полпути замер. Оглянулся. — Совсем забыл попросить, — смешно поднял брови вверх и потер пальцем нос, как делал, когда ему было очень неловко. — Можешь, пожалуйста, не рассказывать, чем именно мы занимаемся? Я говорил семье, что просто служу в церковном карауле. Не хочу, чтобы они волновались. Астольфо закатил глаза, усилием воли сдержал ругань и первым ступил под белую пену яблонь. Их окутал сладкий запах, гудение пчел и водоворот белых лепестков. Роланд нес что-то, не останавливаясь, о ферме, о своем детстве, о том, как мальчишкой качался на калитке, скакал верхом на баране и как чуть не утонул в реке Вилен. Астольфо не сильно слушал. Надо было просто как-то вытерпеть эти несколько дней, на которые он собственной рукой подписал себе приговор, а дальше можно будет вернуться в Орден и снова заняться чем-то нормальным и полезным. Он не сразу понял, что случилось, просто сердце вдруг словно подскочило и перевернулось в груди. Астольфо сбился с шага, Роланд бросил на него взгляд — встревоженный, или показалось? Астольфо сердито зыркнул на него в ответ — и тут услышал. Из-за яблонь доносился звонкий детский смех. Дышать почему-то стало тяжело. Роланд с самого начала говорил, что едет к семье, но до этого момента та казалась какой-то настолько далекой. Астольфо видел краем глаза письма, которые Роланд писал домой, ловил случайно что-то, что всплывало в разговоре с Оливье за ​​паладинским столом в трапезной — но не больше. Родители и братья Роланда оставались чем-то эфемерным, размытым образами, а не живыми людьми. Теперь он слышал их голоса. Роланд снова оглянулся, и Астольфо закусил губу и ускорил шаг. Еще не хватало, чтобы на него жалостливо таращились. Кажется, Роланд хотел что-то сказать, но не успел: Астольфо первым вышел из-под цвета яблонь. А потом стал как вкопанный. Теперь он их не только слышал — он их еще и видел. Двое парнишек, младший и старший, около десяти-двенадцати лет — точнее Астольфо было трудно сказать, он знал слишком мало детей. Старший с каштановыми кудрями, младший белокурый, как сам Роланд — они носились за забором один за другим, играя не то в догонялки, не то еще во что. Их серебристый смех летел над двухэтажным домом, который виднелся поодаль, вверх и вверх и сливался со щебетом птиц в вышине. В Ордене дети не смеялись. Те, которых только что спасли от вампиров, часто плакали, просились к маме и не могли спать от кошмаров. Те, кто оставался учиться на охотника, ходили серьезные и сосредоточенные, в катакомбах никто не играл в прятки и не бегал в догонялки. Те, которых от вампиров спасти не успевали, лежали, обескровленные и растерзанные, их заворачивали в белый саван и хоронили на ближайшем кладбище, часто в безымянных могилах у самой стены… — Парни, обедать! — раздался с крыльца сильный голос. — Бегом мыть руки и за стол! — Хорошо, ма-а-ам! — отозвался один из братьев, прекращая погоню, обернулся — и завизжал так, что уши заложило. — Мам! Ма-а-а-а-а-ам! Роланд! Роланд приехал!!! В следующее мгновение Астольфо чуть не снесли калиткой: оба мальчишки рванули к Роланду, словно маленький ураган, и повисли на нем с диким визгом. Роланд подхватил их, закрутил в объятиях, ветер, вдруг налетевший со стороны сада, закутал их в плащ из белых лепестков. — Ты приехал! Ты приехал! — орал младший. — Что ты привез? Ты привез нам сладкого?! — Я наконец набил рожу Артюру! — вторил ему старший. — Расквасил нос так, что он неделю опухший ходил! Ты бы видел! Мама ругалась, надавала подзатыльников и заставила извиняться, но я победил! Роланд отвечал что-то им обоим одновременно, но Астольфо никак не мог разобрать его слова. В голове кружилось. Ветер играл лепестками яблонь, и, казалось, те совсем заволокли взгляд. — Так, хватит, слезли с брата немедленно, он еще порог не успел переступить, а вы уже голову ему готовы свернуть! Астольфо обернулся на голос. Вышедшая из дома женщина была смуглой и невысокой — лишь немного выше Астольфо. В каштановых волосах, заколотых под платок, виднелось несколько прозрачных прядей седины, от уголков глаз лучиками разбегались морщинки. На широких руках, открытых закатанными рукавами и припорошенных мукой, она держала младенца — совсем крошечного, Астольфо даже не был уверен, что тому успело исполниться больше года. — Я сказала, слезли немедленно. То, что отец уехал в Ренн, не значит, что вы теперь можете ходить на голове, — ее глаза, зеленые и такие же лучистые, как у Роланда, окинули суровым взглядом мальчишек, затем скользнули в сторону Астольфо. — Тем более, у нас гость, нечего перед людьми меня позорить. Астольфо показалось, что внутренности затянулись в скользкий комок. По спине пробежал липкий холод, к горлу подступила тошнота. Он не должен был здесь быть. Не имел права находиться — не среди залитого ясным майским солнцем двора, обнятого цветом яблонь, рядом с матерью и ее счастливыми сыновьями. Ему здесь было не место. Его дело — убивать вампиров, а все это, этот дом, эти люди, это тепло — это Роланда, это его мир, на который Астольфо не должен посягать. Если он уйдет прямо сейчас, должен до ночи успеть добраться до Ренна, мелькнуло в голове. Расписание поездов в Париж он не смотрел, но, если что, просто заночует в отеле и отправится обратно на утро. Только бы не оставаться здесь, посреди всего этого света и радости, только бы… Он сделал шаг назад, и тут его за плечо приобняла тяжелая рука. — Мам, это Астольфо. Я писал о нем в письмах, — Роланд стоял рядом, улыбаясь просто и открыто, его братья выглядывали сбоку, заинтересованно пялясь. Астольфо знал, что не может ощущать этого сквозь ткань рубашки и жилетки, но ладонь Роланда казалась такой теплой, и от этого холод, который все сковал внутри, словно немного отступил. Женщина с младенцем — словно Богоматерь — окинула его долгим взглядом, затем тоже улыбнулась: — Добро пожаловать на ферму Фортисов, Астольфо. Его поймали, как только он остался один: братья после обеда побежали играть на чердак, Астольфо тихо исчез в саду, и Роланд решил пока за ним не идти, а помочь по хозяйству. Мама улучила момент, когда Роланд тащил в обеих руках ведра с водой, чтобы напоить скот, и сбежать было не так-то легко. — Что с ним? — стала в дверях хлева, скрестив руки на груди и перекрывая путь, и Роланд невольно почувствовал себя снова маленьким мальчиком, который взобрался на самую высокую яблоню, упал оттуда, чудом не переломал руки и ноги, но порвал новенькие рубашку и штаны и сейчас получит взбучку. Он оглянулся на скот в стойлах, затем бросил умоляющий взгляд — мол, может, перенесем разговор на потом, когда я закончу? На маму, конечно, не подействовало. — Роланд, ты думаешь, что твоя мать слепа или глупа? — зеленые глаза смотрели так пристально, что нечего было даже пытаться что-то скрыть. — Пьер с Натаниэлем, конечно, еще малы, поэтому вряд ли обратят внимание — но я не они. Я вижу, как парень смотрит на них и Жозефа, как бледнеет от каждого их прикосновения и каким взглядом таращится на меня, да и прядь седины у него на виске я тоже заметила. Что с ним и его семьей? Роланд тихо вздохнул. Поставил ведра на землю, бросил виноватый взгляд: — Мам, я не могу рассказать. Это не моя тайна. Он тоже видел. Астольфо как почетного гостя посадили за столом справа от мамы, и он оказался окружен с двух сторон Натаниэлем и Жозефом. За весь обед Астольфо проронил дай Бог чтобы несколько слов, когда молчать было совсем невежливо. Смотреть он пытался только в свою тарелку; всякий раз, когда Натаниэль случайно толкал его локтем или дергал за рукав, потому что хотел что-то спросить, сжимал нож и вилку так, что белели косточки пальцев. А когда Жозеф, воспользовавшись тем, что мама отвлеклась, протянул свою крошечную ручку и поймал прядь волос Астольфо, тот оцепенел и, казалось, вообще не дышал, пока мама не спохватилась и не забрала Жозефа обратно на руки. Роланду отчаянно хотелось подойти, крепко сжать Астольфо в объятиях и сказать, что все хорошо — и он слишком хорошо понимал, что если поступит так, то испортит все. Что та тонкая ниточка доверия, которая только-только между ними снова завязалась, будет порвана окончательно и безвозвратно — хотя Господь свидетель: ему понадобилась вся его сила воли, чтобы заставить себя просто смотреть и не вмешиваться. Мама окинула его долгим взглядом, тяжело вздохнула. — Они погибли, да? — Роланд попытался не измениться в лице, но мама всегда его видела насквозь. — И родители, и братья или сестры — готова поспорить, у него был кто-то младший. — Сестра, — тихо отозвался Роланд, опуская глаза. — Ей сейчас было бы где-то столько же, сколько и Пьеру. — И ты решил, что твои братья смогут стать ей заменой? В груди отозвалось болью, и Роланд резко вскинул взгляд: — Нет! Нет, мам, конечно, я так не думал! Я никогда не собирался, я просто хотел… — Ма-а-а-а-ама-а-а-а-а-а-а!!! Они вместе повернулись ко входу. Там, по залитому солнцем двору, к ним со всех ног несся Натаниэль. Левый ботинок с него слетел и где-то потерялся, рубашка выпуталась из-под пояса и трепалась на ветру, по щекам катились слезы. — Мама-а-а! Жозеф!!! Там!.. Он!.. Дыхание вдруг стало не хватать. — Мы играли на чердаке, а зате-е-ем!.. — Натаниэль влетел прямо в материны объятия, судорожно вцепился руками в ее рубашку. — Ма-а-ам, я не хотел! Я не хотел! Мы не видели! А если он разобьется?! Мир перед глазами смазался. Роланд рванул во двор, к дому. Сердце безумно колотилось в груди: только бы успеть, только бы успеть, только бы… Тонкий надрывный плач кнутом ударил по ушам. Роланд замер прямо под балконом второго этажа, задрал голову вверх. Жозеф был там: метрах в полутора от окна, прямо посреди крыши, он сидел на алой черепице, которую Роланд с отцом перекладывали всего два года назад, и рыдал в полный голос. Из окна к нему по пояс высунулся побелевший испуганный Пьер, но дотянуться не мог никак. Сам он вылезать на крышу, к счастью, не решался: от одной мысли о том, что Жозеф испугается и сорвется вниз, или они с Пьером сорвутся оба, взгляд затягивал мрак. Сердце истерически билось где-то в горле. Будь Роланд сейчас на чердаке, наверное, успел бы выскочить в окно и поймать Жозефа — но пока он добежит… А если за это время Жозеф упадет? Кто сможет его поймать, если Роланда не будет внизу? О пресвятая Дева Мария, если бы только он мог разорваться надвое… Какая-то тень метнулась к нему со спины. Что-то сильно дернуло за лямку подтяжек, а потом толкнуло в плечо так, что не готовый к такому Роланд пошатнулся. Сердце с треском оборвалось и провалилось куда-то вниз. Роланд не успел вскрикнуть, как тень запрыгнула на перила балкона, оттуда — на крышу. Жозеф вздрогнул, начал сползать, где-то сбоку пронзительно закричала мама… Страшно заскрежетело железо: желоб, который шел прямо под краем черепицы, разломился под неожиданным весом посередине и начал клониться одним обломком вниз. Не помня себя, Роланд бросился вперед, готовый ловить, принимать удар на себя — но это не понадобилось. Астольфо отпустил обломок желоба и мягко соскользнул на балкон второго этажа. Долгую минуту царила тишина, только весело заливались трелями птицы в вышине — а потом мама тяжело осела на траву, закрыла лицо руками и тихо заплакала. В следующий миг рядом с ней зарыдал Натаниэль, наверху шмыгал носом в окне Пьер. Роланд изо всех сил сжал крестик под рубашкой, на мгновение закрыл глаза, затем поднял их к балкону. Астольфо стоял белый, словно мел, и даже снизу было видно, как поднимаются его плечи от рваного дыхания. Он все еще крепко прижимал к себе Жозефа — а тот со всей силы в крохотных детских ладонях вцепился ему в жилетку, спрятал лицо на груди и больше не плакал. Мама кричала на Пьера с Натаниэлем так, что охрипла, а потом развернулась к Астольфо, который все еще держал на руках Жозефа, крепко его обняла и простояла так добрую минуту. Астольфо даже не сопротивлялся: просто замер в ее объятиях, все еще бледный, и не сказал ни слова. Треск, который слышал Роланд, ему не померещился, как думалось сначала: это разошлись по швам жилетка и рубашка Астольфо, не выдержав рывка на крышу. Мама нашла в сундуке старую рубашку Роланда, которую тот носил еще подростком, выдала на смену Астольфо, а сама отобрала порванную одежду, безапелляционно заявив, что меньшее, что она может сделать в знак благодарности — ее зашить. Еще Астольфо содрал до крови ладонь о водосточный желоб, и Роланду пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы остановить маму, которая в порыве заботы готова была раздеть Астольфо догола, лишь бы проверить, не ранился ли тот еще где-то заодно. Чувства вины Пьера с Натаниэлем хватило ненадолго: как только мама отвлеклась, они немедленно осадили Астольфо, наперебой расспрашивая, как у него получилось так прыгнуть, где он такому научился и не может ли научить и их. Астольфо что-то им отвечал, пока скупо и не очень уверенно, но больше не выглядел таким смертельно бледным и не смотрел полным боли взглядом, и Роланд не сдержался и вытер ладонью выступившие на глазах слезы. Сам он был бесславно забыт, а мальчишки в конце концов, вцепившись каждый в руку Астольфо, поволокли того куда-то во двор, не тренироваться ли сразу прыгать. Жозефа они утащили с собой. Роланд остался. В открытое окно кухни залетал сладкий запах яблонь. На позолоченный солнечными лучами подоконник вспорхнул воробей. Роланд бросил ему несколько крошек хлеба, затем повернулся к посуде, которая осталась с обеда. Закатал рукава, достал металлический таз, включил небольшой астермитовый котел, который смог купить домой с одной из последних зарплат, дождался, пока тот начнет греть воду, и принялся мыть тарелки, чашки и кастрюли. Снаружи доносились неутомимые трели птиц, и Роланд насвистывал им в ответ только что придуманную мелодию, а пена под его руками напоминала цвет яблонь, видневшийся за прозрачной занавеской. Мама вернулась на кухню, когда он почти закончил: окинула взглядом перемытую посуду, вздохнула. — И почему Пьер с Натаниэлем не такие труженики, как ты? — хмыкнула себе под нос. — Вроде бы одинаково воспитывала. — Еще вырастут, — пообещал ей Роланд. — Я ведь тоже в их возрасте много всякого творил. — Точно. Твое гарцевание на баране я, пожалуй, как на суд Божий стану, все равно не забуду, — мама хмыкнула снова, затем подошла. — Астольфо не видел? Рубашку я ему зашила, а вот с жилеткой все немного хуже, там распарывать подкладку и сшивать заново. Наверное, только вечером управлюсь. Роланд хотел было ответить, что мальчишки как исчезли с происшествия на крыше, так и не попадались ему на глаза, но тут его взгляд споткнулся о что-то за окном. Он стряхнул с рук капли воды, вытер ладони полотенцем и подошел к подоконнику. Отвел в сторону занавеску. Солнце заливало внутренний двор, забор, которым тот был огражден, яблоневый сад за ним. Его лучи сверкали на черепице крыши над колодцем, танцевали на воде в ведре рядом, сияли на цепях качели, которую повесил отец на старом клене еще маленькому Роланду. Там, возле нее, оперевшись на ствол, сидел в тени Астольфо. Его глаза были закрыты, к его правому плечу привалился Пьер, левую руку обнял Натаниэль, а на коленях, в колыбели объятий, свернулся калачиком Жозеф. Солнце прокрадывалось сквозь кружево листьев и щекотало Астольфо нос, но, похоже, никак не могло разбудить. — Вот сорванцы. Набегались — а теперь спят, как ангелочки, — мама подошла, стала рядом, уперла руки в бока. Вздохнула — совсем не сердито. Роланд бросил на нее взгляд, потом снова повернулся к окну. В слишком большой Роландовой рубашке Астольфо казался младше, чем был на самом деле. Мрачная морщинка, которая обычно залегала у него между бровями, сейчас разгладилась, лицо дышало спокойствием, и на миг Роланду показалось, что перед ним — тот самый ласковый солнечный мальчик, еще не потерявший ничего. Глаза предательски защипало, Роланд попытался вытереть их большим пальцем, но не помогло: слезы все равно текли и никак не хотели останавливаться. Мама окинула его долгим взглядом, снова вздохнула, похлопала по плечу и отошла, оставив в одиночестве. Теплое майское солнце щедро купало в своих лучах двор, дом и, казалось, весь мир, охраняя сон четырех драгоценных для Роланда людей.