Красно-голубые глаза.

      Эти красные глаза, практически в точности как флаг Советского Союза, въедающиеся в память сразу же, как их увидишь, Саша узнает из тысячи. Да что уж там из тысячи... Из миллионов, а то и миллиардов! Сложно не запомнить источник всех твоих страданий, душевных терзаний и страха, что вечно сидит глубоко внутри, когда на горизонте появляется Москва. Любви в таких безжизненных, — даже можно сказать, жестоких — глазах было критически мало. И то это больше напоминало нездоровое извращение, преподнесенное под видом чего-то адекватного и нормального. Нет. Советский Союз и Миша — две абсолютно несовместимые вещи. Ленинград это знал. Знал и молчал, по-глупому смотря в налитые гневом алые глаза. Сколько бы оправданий на Московского ни находилось, ответ был всегда одним и тем же. Коммунизм Мише был важнее. А поэтому он даже Невского бы не пожалел в случае противоречивых или неуместных высказываний.       Голубой цвет очей — отчасти слишком поэтично — Саше нравился куда больше. Именно при взгляде на них в животе порхали бабочки порой не в самые подходящие моменты, а на душе моментально становилось легко. Было достаточного одного взгляда, одного мимолетного прикосновения, чтобы все тревоги улетучились. Миша уже не был учителем и наставником. Миша был возлюбленным; тем, с кем Саша предпочел бы провести всю свою длинную — по человеческим меркам, разумеется, — жизнь. Однако сейчас, во времена Советского Союза, это осталось уже где-то в прошлом вместе с павшей Империей. Все эти планы, надежды и мечты распались на крошечные кусочки сразу же, как Ленинград, более или менее отошедший от блокады, познакомился с новым Мишей. Этого Мишу Саша никогда не знал и, наверное, даже не хотел узнавать, будь на то его воля. Он даже не был Московским Михаилом Юрьевичем. Этот коротко выбритый с каменным лицом город был Москвой. Настоящей столицей Союза Советских Социалистических Республик. Не терпящий возражений, жестокий и деспотичный — все, как и подобает новому режиму. Но так, как совершенно не нравится Ленинграду.       Когда "новый Миша" впервые поссорился с Сашей, Невский это перетерпел, сославшись на усталость и неудачный день. Когда Михаил запретил Александру хоть каким-то образом упоминать Империю и выдал ему новые документы, где в графе с фамилией вместо привычной "Романов" стояла "Невский", Ленинград все проглотил, несмотря на то, что Московский этим самым оборвал все пускай и тонкие, но нити с царской семьей. То, что было так сильно дорого Саше с момента его основания, рухнуло в один миг благодаря тому, кого он больше всех и любил. Иронично, не правда ли?       А вот когда Москва впервые замахнулся на Ленинград, стало уже не до шуток. Те красные глаза Миши, к которым все никак не удавалось привыкнуть и звать "родными", стали настоящим злом. Тем самым адом из первой части "Божественной Комедии" Алигьери. В тот миг, пока по ударенной щеке распространялась боль, Саше в голову по каким-то причинам пришла именно эта ассоциация. Что бы тогда ни происходило внутри Московского, Невский знал наверняка: это больше не его Миша. Совсем не Миша. Ни в этом озверевшем взгляде; ни в этих огромных руках, способных при желании задушить Александра за считанные секунды; ни в этом грубом и холодном, как сталь, голосе старого-доброго Михаила Юрьевича нельзя было найти. Был лишь Москва. И... И Ленинград. Но никогда не Саша.       Были, конечно, и моменты прозрения. Те самые проблески света в кромешной тьме, когда кажется, что ситуация не так уж и плоха и что надежда на лучший исход есть. Но нет. После всех извинений Миши на коленях и букетов цветов; после всех тех объятий, что редко согревали и давали защиту; после всех тех слов о сожалении и обещаний трясущимся голосом на грани слез, — в то страшное время Михаил не плакал. По крайней мере, перед Ленинградом, ибо "Москва слезам не верит", — легче не становилось, потому что на следующий день все возвращалось на круги своя: холод, грубость, отстраненность и боль. А Саша ведь все равно до последнего верил, что Михаилу станет лучше и он "вернется в строй". Как бы ни так: сколько бы Миша ни читал Александру вслух, сколько бы ни поглаживал его бережно по отросшими волосам и сколько бы он ни прижимал Невского своими сильными руками к себе — эти красные, наполненные ненавистью, глаза возвращали Сашу с небес на землю, разбивая романтичные желания и грезы, и напоминали городу о том, где и с кем он находится. Очень жестоко. А будучи вымотанным блокадой, у Ленинграда не было сил даже на то, чтобы плакать. Пришлось научиться жить с щемящей пустотой внутри, невзирая на то, что Миша — по, конечно, меркам нового правительства и самого СССР — был часто рядом.       Позднее и крики, и побои, и оскорбления стали обыденным делом. Никто не спорил с тем, что Московский рядом с Ленинградом был куда сдержаннее и спокойнее, чем с остальными городами,  — хотя тут довольно спорно, — однако даже с этим хрупкая и нежная кожа — особенно на горле — не успевала заживать, как получала какой-нибудь новый удар. Саша по этому поводу молчал, крепко-накрепко поджимая свои губы. В конце концов, проблема Невского была в том, что он не всегда умел вовремя закрывать собственный красноречивый рот, за что и получал. От любого другого Миша бы моментально избавился, сослав бы его в ссылку или просто пристрелив на месте. Александр своим "особенным" положением, конечно, пользовался, но, разумеется, вся подобная "особенность" заканчивалась там, где начиналась советская власть. Разговоры о ней даже с небольшим намеком на негативное отношение или оскорбление расценивались Михаилом как предательство и не прощались никому. Даже Саше. Тем более Саше. А глаза Москвы, казалось, становились все темнее и темнее, а идеи — безумнее. Неужели это действительно тот Миша, которого Ленинград когда-то любил? И любит до сих пор.       И вот Александр снова стоит в чересчур душном и тесном — и дело совершенно не в размерах помещения — кабинете Московского. Саша прекрасно понимает, что будет дальше, а поэтому как бы невзначай уже начинает сжиматься, хотя и пытается делать вид, что он Мишу не боится и что Москва точно не представляет для него угрозу. Получалось, как и всегда, просто ужасно. Тяжело и любить, и ненавидеть, и страшиться одну личность одновременно. Очень тяжело. Неужели Михаил испытывал по отношению к Александру то же самое во время революции? Или все было по-другому? Забавная смена ролей.       Миша что-то очень раздраженно и, скорее, даже обозленно спрашивает. Саша слышит все словно через вакуум, но нервно сглатывает и отвечает. Судя по долгой паузе, сказанное Ленинградом Москве совершенно не нравится. Александр это видит. В ушах начинает звенеть. Что бы сейчас тут ни произошло, это не будет сулить ничего хорошего. Внутреннее предчувствие, основанное на горьком опыте, редко подводило Невского. Ну а что еще делать, когда рядом с Мишей включается установка: "замри или беги"? А ведь и ни замереть, и ни убежать: Московский всегда найдет и догонит. Уж больно Ленинград слаб и немощен, чтобы позволять себе подобное.       Губы превращаются в одну тонкую полоску тогда, когда Михаил снова открывает рот и говорит уже такое, на что у Саши совершенно не находится ответа, что и застает его врасплох. Терпение, — если оно, конечно, было — Миши лопается, и он одним резким движением поднимается изо своего рабочего стола, небрежно кидая ручку, которой подписывал какие-то документы. Александр на подсознательном уровне пятится назад, пытаясь разобрать все проклятия и возмущения Московского, но, к сожалению, Москва оказывается около Ленинграда слишком быстро и так же быстро начинает буквально вдавливать его в стену. Миша что-то кричал. Очень громко кричал. Настолько громко, что Саша ничего не слышал. Он потерянно глядел на противоположную стену, пока Москва над ним яростно сокрушался. Александр давно перестал вслушиваться в крики столицы: так было легче переживать все происходящее. Так было не так больно.       Заметив, что Невский никак не реагирует, Московский озверел еще больше, — хотя, казалось бы, куда еще дальше-то? — и схватил его за горло, вынудив посмотреть на себя. Воздух перекрыли слишком быстро и внезапно. И даже не сглотнуть. Ничего. Саше ничего не оставалось, кроме как напугано глядеть на бешенного Москву. На любовь всей его жизни.       Миша продолжал кричать и сильнее сжимать ладонь на шее Александра. Вот-вот, и кое-кто начнет задыхаться. И ведь Ленинграду никак не отвернуться, не увести взгляд. Он мог лишь смотреть на эти свирепые темно-алые глаза и молиться. А ведь темно-алые глаза просто уничтожали Сашу. Они все продолжали смотреть, смотреть, смотреть, наполняясь кровью, злостью и ненавистью.

***

      Ночную тишину нарушил внезапный вскрик Саши. Глаза хаотично забегали по комнате, пока в районе шеи оставалось ощущение фантомного давления. Александр, встретившись со знакомой обстановкой, судорожно выдохнул: это был всего лишь кошмар. Неудачный сон. Да только вот...       — Саша? Ты чего разорался посреди ночи? — слышится полусонный голос Миши, и Питер судорожно оборачивается. Вот дела... Будить Московского, учитывая то, какой у него загруженный график и какие большие проблемы со сном, в планы Питера явно не входило. Как же "вовремя", черт возьми!       — Неважно... — отнекивается Романов, проводя руками по своему лицу. Этакая попытка окончательно снять с себя наваждение, — спи, пожалуйста, Миш.       — Кошмар? — не успокаивается Михаил, приподнимаясь на локтях. Закрыть глаза и уснуть, конечно, желалось безумно, но выяснить то, что произошло с Сашей, было куда важнее всего остального.       Питер несколько секунд колеблется, думая, как правильно поступить. Акцентировать внимание на произошедшем не особенно-то и хотелось, ведь, зная о том, что выходные для Москвы — единственная возможность выспаться хотя бы немного здесь, рядом с Сашей под боком, было бы совершенно некультурно и несправедливо по отношению к Михаилу забирать его время, предназначенное на отдых... В любом случае Московский и Романов знакомы не первую сотен лет, а поэтому молчать тоже было бы бесполезно:       — Да, — кратко отвечает, кивая.       — Не расскажешь? — интересуется Миша, обеспокоенно глядя на по-прежнему потерянный и нахмуренный Питер.       Александр, стоило ему это услышать, интенсивно отрицательно качает головой. — Нет, — вот уж что, но Мише про все прелести самого себя в Советском Союзе слушать точно не надо. Никому от такого легче не станет. — Очень... Сумбурный и, откровенно говоря, неприятный сон.       — А кошмары что, бывают приятными? — слегка усмехается Москва, стараясь разрядить обстановку. После он вздыхает и приподнимает одеяло прямо рядом с собой. — Ладно, иди сюда.       Саша, не долго думая, подползает к Мише и заползает в открытое пространство. Московский моментально обнимает Романова одной рукой и совсем легонько начинает гладить его по голове. Точно так же Михаил делал тогда, когда в первые месяцы — может, даже и годы — после блокады Александру снились кошмары. Только таким образом Сашенька успокаивался и возвращался обратно в реальность.       Питер слушал размеренное дыхание Москвы и старался сжаться к нему как можно ближе. В объятиях Московского было тепло и спокойно, несмотря на только что приснившийся сон. Кошмарами после ужасов девяностых и прочих прелестей жизни Романов практически не страдал, но подобные "сюрпризы" все-таки иногда случались. Неожиданные и, стоит признать, абсолютно неприятные.       Через пару минут, когда и Москва, и Питер начали снова засыпать, Саша встретился глазами с Мишей:       В самом деле голубые...