Трус и Война

Пока он был легок и хитер, война не могла отыскать его. Она шла по пятам, тысячелика и тысячеглаза. И всегда отставала на шаг. Хаул ощущал её кожей, как чудовище, у которого не счесть проявлений. Он научился прятаться от каждого из них. Путь труса подразумевал невероятную подвижность и ловкость. Особенно, если монстр войны накрыл всю страну и готовится поглотить соседнюю. И он знал – беззаботность – не панацея, рано или поздно война высмотрит и его. Замок спасал. Пока. Хаул трясся по ночам в холодной постели, окруженный своими талисманами. На планете всё меньше и меньше оставалось мест, не затронутых чумой уничтожения. Закрывались одни двери – он открывал новые. Он менял города, имена. Он врал себе, что свободен, пытаясь жить прежнюю жизнь. Балы, поклонницы... Но война дышала в затылок, колыхала шторы, врывалась в тишину шепотом случайно подслушанных разговоров. Она была везде: в стеклянных глазах солдат, в исступленных лицах граждан, провожающих аэропланы, во флагах, листовках, цветах. В душных тенях, прячущихся в переулках. И в искореженных кораблях, возвращающихся в гавань. А скоро придут и чудовищные дирижабли, изрыгающие пламя. И бомбы, и ад. Что трус и пацифист сможет противопоставить этому? Уже ли ненависть? И что она есть – как не новая форма трусости. Ускользать от войны – бояться. Биться против неё – бояться не меньше. Отчаяние не рождает мира, а приводит к еще большему падению. Он понял это, когда приобрел то, что вдруг нестерпимо захотелось защитить. Когда тут же разом проиграл все свои битвы. Понял нелепость бесконечного убегания, тщетность беззаботности. Тленность своей глупой молодости и красоты. Война, найдя, наконец, лазейку, тут же принялась пожирать всё, что от него оставалось. Но он впервые не испугался, с наслаждением начав свое превращение в ответ. И были черные перья, и изломанные крылья. И первые сожженные им корабли. Первые ночи охоты, полные криков во тьме. Первые погибшие от его когтей и заклинаний. И было далее их не счесть. Но было и странное дело – он совершенно не жалел, что впустил ЭТО внутрь себя. Отравил тело, наполнил его болью. Позволил себе смеяться войне в лицо. Погибая, он почему-то был счастлив. Быть может, потому, что держался за последнее святое, что имел – за иллюзию, что у него снова есть сердце…