ИОР: Самое заветное желание

Когда человек готов пожертвовать собственной душой, во имя исполнения самого заветного желания, вселенная склонна наконец-то услышать его просьбу.” Когда он в последний раз так нервничал? Когда видел как облик Амана исчезает за осколками демонического портала, на том злосчастном утесе? Или когда, раздираемый кошмарами под пьяным угаром, просыпался с единственной мыслью о том, что больше никогда его не увидит? … Все это казалось таким незначительным сейчас… Он по-настоящему нервничал в Эльгасии… Да… Встретившись с Аманом лицом к лицу снова… На еще одном гребанном утесе.

***

— Аман, Аман, Аман… Стой! - движения стрелка рваные, тревожные. Пальцы, облаченные в перчатку, стискивают запястье Амана практически мертвой хваткой. Он больше не хочет его терять, Вальфари просто не может себе этого позволить. — … Искатель, ну как вы не- — Один день. Одни сутки… Я тебя умоляю! - бывший жрец осекается, слыша чужой отчаянный и ломающийся голос, распахивает некогда голубые, но ныне лишь кроваво-красные глаза. Он никогда не видел Кая таким… Дрожащим… Уязвимым. — … Сейчас же Новый год, д-да…? Это все чего я прошу… Двадцать четыре часа… - Аман заглядывает в растекающееся акварелью наворачивающихся слез розовые глаза, ощущает как что-то внутри сжимает его сердце и душу до предела. Неужели он так придерживался плана и своей судьбы, что не уследил, как Кай был на грани того, чтобы буквально рассыпаться? Кажется, пальцы стрелка, обычно такие горячие даже через слой перчаток, были неприятно холодными. Все в некогда сильном, игривом и жарком облике отныне говорило лишь о величайшей тревоге и множестве трещин, оставленных путем к спасению этого мира… Путем к его спасению. Аман смотрит из под полуприкрытых век, протягивает ладонь, подушечками пальцев ведя под глазами, ощущая признаки усталости и истощения. Кай много пил, это тоже оставило свой след, делало Вальфари больше тенью прежнего себя, нежели собой. У него забрали самое ценное, неудивительно, что тот начал гаснуть и саморазрушаться. Сердце жреца ноет вновь, когда Искатель податливо прикрывает глаза, льнет к знакомым нежным рукам, излечившим немало его ран, в том числе на щуплой ардетайнской душе. Аман ощущает, как хватка на его запястье сначала угасает, но, неожиданно, вновь схватывается, когда Кая встряхивает. Он кажется больше не верил в то, что если отпустит, Аман обязательно останется. Всего сутки… Какие-то сутки против столького времени, что они провели порознь, где счёт уже вот-вот перейдет с месяцев на года… И что такое жалкие сутки в этом случае? Для Кая - все. Светловолосый долго молчит, заглядывает куда-то вдаль, будто ища ответ на просьбу, на множество вопросов, что струились в собственной голове, однако, кажется, все это становится незначительным, стоит еще раз взглянуть в поникшее лицо Искателя… Они слишком сильно запали друг другу в сердца и души. Привязали так, что не то что судьба, но и следующие жизни не разведут порознь. Аман сам временами ощущал, как ребра трещали изнутри из-за тоски, пустоты, что обосновалась где-то под кристаллом в его груди нервным комком. Они были нужны друг другу как кислород, как тот самый источник энергии, что возвращал в глаза блеск, а коже - нормальный цвет. И что были сутки, чтобы наверстать столь долгую разлуку? Ничем. И, одновременно, самым опасным обоюдоострым мечом, что мог сломать выдержку одного из них или обоих окончательно. — … Всего сутки. Слышишь меня Кай? - шепчет наконец-то Аман после долгой паузы. И стрелок будто, наконец-то, просыпается ото сна после услышанного. Жрец видит пусть и более тусклые, но до щемящего сердца знакомые искры в розовых глазах. Искателя тут же срывает с цепи, что он сам на себя повесил, пальцы дергают запястье Амана, позволяя заключить того в крепкие объятия. А ведь он и забыл, насколько Кай физически силен, как раньше мог без труда поднять Амана на руки, невзирая на протесты и размахивание посохом, а потом унести куда-нибудь, и пусть эта сила частично угасла с приходом истощения и трещин, но она все еще теплилась внутри, глубоко-глубоко, буйным и игривым всполохом. До ушей даже доносится тихий смешок, от которого жрец лишь тянет собственные руки, смыкая их на спине возлюбленного, жмурясь от ощущения чужих губ на своих коротких волосах. Как бы он не отрицал это, чтобы сделать ношу легче, сказать себе, что это на благо всех, но Аман безумно, до ломоты в конечностях, скучал по Каю. И сейчас не хотелось ничего больше, чем остаться в этих объятиях навсегда, нежиться в них и получать все возможные ласку и любовь, отдавать их в ответ с такой же готовностью.

***

Новый год слыл особенной порой во всех уголках Акрасии, у всех народов, от людей до дэронов, от силлинов до умаров, и для каждого это значило что-то своё. Общим было лишь одно - Чудо. Кажется, ни в какую иную пору не загадывали столь много желаний, как на пороге следующего года. Они были самые разные: “Я хочу измениться, стать лучше”, “Хочу чтобы у меня появился любимый”, “Хочу разбогатеть”, “Хочу, чтобы у родителей все было хорошо”, “Хочу чтобы он вернулся живым с поля брани”, “Хочу выздороветь” - и каждое из них горело и полыхало по-своему ярко, сплетаясь в единый стройный и мелодичный поток, к которому, иногда, могли прислушаться сами боги, проявить милость, что, правда, возможно потребует от живого потратить всю удачу, отведенную им на эту жизнь. И, среди этих желаний, особенно ярко мерцали два столь близких, кружащихся рядом, но столь противоположных по своему наполнению. Прямо как те, кто их загадали. — Подождите! Подождите, Искатель, не так-! Ой… - Аман, удивительно, еле поспевал за переполошившемся Каем, который тянул его в самый центр острова Фрейи, где уже вовсю кипело празднество. В конце концов темноволосый резко тормозит, из-за чего жрец налетает на него, утыкаясь носом в плечо. — Ну нет, Аман, так не пойдет. - ехидничает Вальфари, осторожно потирая пальцами чужой ушибленный нос, улыбаясь. — Будешь меня так звать - все сразу нас раскусят. Придется мне сегодня побыть Каем~. — Будто если мы будем использовать имена, никто ничего не поймет… — Мало ли Каев и Аманов в Акрасии, м? То-то и я о том. Поэтому, давай, К-а-й~. К-а-а-а-й~. - стрелок сверкает розовыми глазами, наклоняясь к жрецу с выжидающим выражением лица. Беловолосый долго мнется, отводя глаза то в одну, то в другую сторону. И, с одной стороны, это было и правильно, но так… Непривычно. Одновременно и хотелось, но присутствовало ощущение опаски. А если из-за этого он сорвется? Не захочет возвращаться на свой путь? Если сам Искатель не захочет его отпускать? И нечто внутри было абсолютно согласно, если его силком или добровольно удержат рядом и будут любить, в то время как голос разума уповал на лишнюю осторожность. Аман погружается в глубокие дебаты с самим собой, и не замечая, как к нему подкрались с неожиданной атакой. Жрец только и успевает вздрогнуть и вжать голову в плечи, когда щеку, а потом и изгиб шеи обжигает поцелуй холодных губ. Кай смеётся, смотря на стремительно краснеющего любимого прищуром, вполне ожидая, что его сейчас будут отчитывать. — Это… Э-это как!? Как ты себя ведёшь, мы же на людях! - громко шипит мужчина, закрывая лицо стрелка ладонями и оглядываясь вокруг, пытаясь понять, видел ли хоть кто-то эту выходку. — Да ладно тебе, Аман~. Поверь, здесь, в укромных уголках между ларьками, и не такое встретишь. - жрец вспыхивает только сильнее, но всякий протест уже тонет у него в глотке, из-за того, что мысли сбиваются в единую неразборчивую кучу. В конце концов беловласый и вовсе замолкает, скрещивая руки на груди и хмурясь. Это походило на прошлое. Частые и игривые взаимодействия, которые делали путь и испытания на нем более выносимыми. И сейчас, как и тогда, стрелок кладет подбородок на жреческое плечо, широко улыбаясь, стараясь задобрить дующегося жреца. Они провели вместе всего несколько часов, однако Кай будто вернулся к жизни. Бездна, постепенно утягивающая его в свои недры, в которых гас даже самый яркий всполох света и надежды, начала отступать. Розовые глаза казались ярче, зелёные и синие оттенки в волосах - более дикими и неприручимыми, и Вальфари все больше походил на того изворотливого и язвительного ардетайнца, на которого однажды пало бремя спасения Акрасии… В которого он так безнадежно и самозабвенно влюбился… — Кай~. - голос Амана мягкий, когда он зовёт столь важного для него человека по имени, когда самыми подушечками пальцев, гладит по кончику чужого носа. — Веди себя хорошо, мы же здесь не одни. Обещаешь? - свет падал из-за спины, играясь с белыми волосами, в которых прятались снежные хлопья, делает появившуюся на лице улыбку более теплой и трепетной. Аман словно никогда и никуда не уходил, все это время был здесь и тихо ждал, когда Кай вернётся с очередной вылазки на очередной материк. Из груди, словно мягкими щипцами, выдергивают ноющую разлуку и ее сестру страх, о том, что этот день закончится, и им вновь придется расстаться. — Я буду самым послушным во всей Акрасии. - Вальфари произносит это как завороженный, с придыханием, ведя испещренными шрамами пальцами сквозь белые локоны, спадавшие водопадом до плеч, после чего выпрямляется, оставляя уже более мягкий и нежный поцелуй на чужом лбу. — Вот и славно~. - улыбается Аман, вкладывая свою ладонь в чужую, что тут же ее сжимает, утягивая дальше, к ларькам, у которых толпились жители со всех концов Акрасии. Царил такой балаган и шум, что их двоих было банально сложно распознать в толпе, все были сосредоточены на себе, или тех, с кем они прибыли на остров Фрейи. И, возможно, лучшего места для празднования Нового года не было. Остров-чудо, что создала некогда королева снежных дев, во имя того, чтобы исполнялись детские мечты, и мечты взрослых, что ещё не утратили детские души, он появлялся, всплывал из под могущественных вод в канун наступления следующего года, маня своими берегами многих. Потому Кай и выбрал его, чтобы провести вместе то недолгое время, что у них было. Место, пусть не хранящее их общих воспоминания, но то, которое сохранит эти под гладью океана до следующего Нового года. В который они смогут прожить их заново и, он надеялся, создать новые. — Идем, идем! Я видел какую-то активность в той стороне. - задорно произносит стрелок, покрепче стискивая чужую ладонь и следя, чтобы Аман не затерялся в толпе и не выпустил его. Отовсюду в нос били самые разные, но крайне заманчивые запахи, которые вынуждали лишний раз приподниматься на носках, чтобы рассмотреть, вокруг чего столпилась толпа людей. Кай, иной раз оглядываясь, видел, как Аман щурится, смотря на те или иные вкусности, однако это стало невыносимо, когда послышалось урчание живота. — Так, стоп! Он тебя вообще кормит, эта синяя дрянь? Ты сам-то нормально ешь!? - стрелок разворачивается, тряся беловласого за плечи, щурясь, намекая, что врать ему не стоит. — Я ем. - произносит Аман, не очень убедительно, отводя взгляд в сторону. Кай вопросительно вздергивает бровь, показывая всю степень своего скептицизма, под волной которого, оборона жреца начинает трещать. И вкусная еда вокруг точно не помогала происходящему. — Ну, рацион Фе… Кхм… Того места весьма разительно отличается… Но я правда хорошо питаюсь! Видел какой я сильный? - он хлопает глазами, неловко улыбаясь, на что Вальфари лишь с более скептическим настроем морщится. Нет, Амана он знал как облупленного, тот будет отпираться до последнего, а сейчас, как назло, лишняя трата времени на препирательства была под запретом… У него и так были всего сутки. — Знаешь… А я перекушу. - в весьма обыденном фоне констатирует стрелок, подходя к ближайшему ларьку, где людей было поменьше. Это путешествие сполна научило Кая, что иногда проще побыть хитрым, особенно с упрямыми любимыми. — Погоди, ч-что? - Аман вскидывает брови, удивлённо тараторя, последнее чего он ожидал, так это того, что темноволосый так легко отступит. — Говорю, что на пустой желудок активности - так себе затея. Ты же меня этому учил. - повторяет розовоглазый, указывая хозяину лавки что нужно и вкладывая несколько монет в протянутую ладонь. Жрец смотрит на Вальфари, после чего слегка опускает голову, не в силах скрыть краснеющие уши. — Ты помнишь? - Кай лишь тихо хмыкает, ведя кончиками пальцев по чужому уху. — Я помню все, что связано с тобой. Каждое. Мгновение. - Аман краснеет лишь сильнее, глухо смеясь, да и сам Кай улыбается шире, попутно забирая протянутую торговцем еду и двигаясь дальше, не забыв прихватить возлюбленного за собой. Если честно, Каю казалось, что он проживал свое путешествие заново, но в этот раз вместе с Аманом. Еда всегда была важной частью пути, и в каждом государстве находилось что-то уникальное, что-то порождающее воспоминание, что-то, что они сейчас будут еще раз пробовать вместе: картошка в шкурке с начинкой из Артемиса, вонтоны с Аньшу, пирожки с яблоками из Лютерии, вяленое мясо Шувьерда, и многое, многое иное - и все это точно будет куда вкуснее, чем когда Искатель ел один. В конце концов, с полными руками, они находят лавочку в отделении, откуда открывается вид на ярмарку, на веселящихся людей, на чудо, что порождало преддверие Нового года. И Аман, к этому моменту, уже с практически нескрываемым желанием смотрел на разнообразные вкусности, на что стрелок лишь игриво прикрывает тому глаза ладонью. — Эй, эй, эй! Ты с таким вожделением на эту еду смотришь, а это даже не я. - жрец так же игриво, бьёт стрелка ладонью по боку, садясь на лавочку и беря в руки дымящуюся картошку с начинкой из сыра, мяса и овощей, что грозились вот-вот начать падать. — Это потому что сейчас я бы хотел хорошо поесть. На тебя я тоже так посмотрю… Попозже. - у Вальфари глаза сияют от последних слов, после чего он довольно улыбается, закидывая локоть на спинку лавочки и поворачиваясь к беловолосому торсом. — Ну и ну~, смотрите-ка кто ко мне наконец-то возвращается.~ - оба тут же вздрагивают после сказанных слов. Повисает неудобная тишина… Их словно вырывает из момента спокойствия и счастья, напоминая о тех двадцати четырех часах… О том, что потом они снова не увидят друг друга еще черт знает сколько… Увидят ли вообще?... Кай тянется было что-то сказать, но, в последний момент, закусывает губу, беря из бумажного пакета первую попавшуюся еду, вгрызаясь зубами в, как оказалось, палочку в сахарной посыпке, которая сейчас казалась скорее безвкусной и пустой. А он и не знал, что иссохшая душа ардетайнцев, неспособная на сострадание и милость, умеет так ныть ради любимого человека… Когда он так изменился? Нет. Когда Аман его так изменил?... Искатель отрывает очередной кусок от палки, начиная жевать, в тот же момент ощущая как чужие пальцы сворачиваются на его водолазке, резко тянут на себя… Пока их губы наконец-то не соприкасаются впервые за столько времени. Поцелуй, что ощущался как разряд тока вдоль позвоночника, как то, что окончательно не только сбрасывает счетчик разлуки к нулю, но и было готово поднять его максимума. Недожеванная палочка вновь становится сладкой, но куда слаще Вальфари сейчас казался лишь Аман. Язык, углубляет поцелуй и выбивает остатки кислорода из лёгких, пальцы одного путаются в светлых волосах, пока другой лишь сильнее впивается в ткань водолазки, не желая отпускать. Жрец уже и забыл, как Кай любил кусаться, оттягивать нижнюю губу и тут же зализывать раны горячим языком, от чего все начинало предательски ныть ниже, ловить каждый неосторожный вздох, вкладывая в поцелуй все то, что отказывалось передаваться сквозь человеческую речь, но так хорошо вкладывалось в каждое движение. Это был один из тех случаев, в котором ему хотелось остаться навечно, будучи прижатым к гибкому и сильному телу Искателя, с которым было безопаснее чем за стенами Боэр Морхена, жарче чем на берегах Папуаники. Отпускает Кай так же неохотно как и раньше, лишь смотрит внимательно и томно замыленными розовыми глазами, глубоко дышит носом и, единственным движением руки, стирает с губ Амана остатки слюны. Все ломило, а от жгучего взгляда Вальфари бежали мурашки, как перед ощущением, что его готовы взять прямо здесь, на этой несчастной лавочке, и показать, насколько действительно скучали. Однако стрелок лишь рвано усмехается, прижимаясь губами к виску возлюбленного и неразборчиво что-то протягивая, прежде чем уткнуться носом в макушку белых волос. И у жреца уходит ещё несколько мгновений чтобы собраться, прийти в себя, прижать ладонь к чужой груди, сжимая ткань, стараясь нащупать биение сильного сердца где-то там, под слоями ткани и брони. — Я никогда не покидал тебя… - шепчет Аман дрожащим голосом, вынуждая Кая оторваться, выпрямиться, чтобы заглянуть в алые глаза, ещё раз пройтись взглядом по розовым щекам и взъерошенным его же руками волосам, которые так и тянет пригладить. — Может физически, что, не спорю, невыносимо… Но духовно я всегда с тобой, здесь… Каждое мгновение… Я знаю, знаю, это звучит как отговорка, но… - беловласый собирался было закончить начатое, однако, почему-то, слова становятся ненужными, стоит посмотреть в лицо самого дорогого для него во всем этом мире, этой жизни, человека. В выражении Кая было многое, от жгучих желаний, до потаенных страхов, от тихой радости, до вселенской печали, и каждое было различимо, каждое было значимо… Каждое было об Амане. Искатель прикрывает глаза, подаваясь вперёд, утыкаясь своим лбом в чужой, пальцами, наконец-то, приглаживая светлые волосы, чертя невидимые линии под алыми глазами, которые, вне зависимости от цвета, были самыми любимыми. — Я не скажу, что мне этого достаточно… Но я скажу, что я рад… Счастлив. Счастлив слышать, что твои душа и сердце лишь со мной, это делает все не таким бессмысленным. - их пальцы находят друг друга, нежно переплетаются. Голос Кая немного сиплый, сквозит эмоциями, но каждый изданный звук был искренним, идущим из самой глубины, которой, как многие считали, у ардетайнцев не существует. Но она была, по крайней мере у Кая, и Аман мог смело признать ее самой прекрасной… По крайней мере для себя, а большего было и не нужно. — У нас ещё есть время…? - не было ясно, говорил ли жрец о сейчас, или в общем, но стрелок лишь ободряюще улыбается, прежде чем изловчиться и оставить поцелуй на чужом лбу. — Полно, и я планирую наконец-то доесть это все и добраться до активностей острова Фрейи. - беловласый тоже тянет улыбку, тихо смеясь. — Идёт~.

***

На полный желудок все шло бодрее, особенно в преддверии того, что главной активностью фестиваля оказалась знаменитая снежная битва. Ничего слишком сложного, но, в то же время, игра, которая не успевала надоесть, ведь из раза в раз развивалась по-своему. И пока стрелок с энтузиазмом зачитывал правила, Аман оглядывался вокруг, подмечая, что никого вокруг, кроме парочки детей, мальчиков, толком и не было. И было в этом факте что-то настораживающее. — Кай… Кажется нам придется соревноваться с детьми… — Да? - Искатель отвлекается, оборачиваясь на шпану, после чего расплывается в довольной улыбке. — Это будет очень лёгкий и вкусный приз~. - жрец вскидывает брови, тут же пихая возлюбленного в бок плечом. — Ты что! Это же дети! — Ау! Так это не значит, что им нужно поблажки давать, Аман. — Они же дети. - повторяет более настойчиво беловласый, на что Кай морщится отводя глаза, явно не собираясь быть нянькой двум мальчикам и намеренно проигрывать, пускай учатся проигрывать, в конце концов. Однако, розовый взгляд замечает приз за победу, что стоял возле судьи. Это был плюшевый, весьма смазливый, но в меру, плюшевый Мококо, одетый в весьма потешный наряд королевы снежных дев Фрейи, наверно, сама она нашла бы игрушку весьма очаровательной. И стрелок прекрасно знал, кто еще найдет ее очаровательной. — А смотри-ка туда~. - Аман уже хочет возразить, но Искатель лишь мягко берет его подбородок в свою ладонь, направляя в нужную сторону и, дополнительно, указывая пальцем на приз. — Кажется мальчикам достанется эта прелесть. Ах, боюсь представить что с ней сделает парочка шпаны~, они же ещё так молоды, чтобы беречь игрушку как хранителей ценных манипуляций. - прямо сейчас, Кай надеялся, что этот пылесборник склонит жреца со светлым сердцем на его сторону. — Я… Нет! Я знаю, что ты делаешь! Я не поведусь на это! - рукоплещет тот, делая пару шагов назад, сталкиваясь с очаровательной улыбкой ардетайнца. — Ну-ну, Аман, любовь моя~. Я? Что-то задумал? Ты что~. Я лишь хочу подарить тебе что-нибудь, что сохранит воспоминания об этом дне. - в этих словах была большая доля правды, Аман это чувствовал, от того, постепенно начинал сдавать позиции. — Н-нет… — Бедняжка-игрушка… Дети ведь так неосторожны. Закинут на чердак, заставят в пыли валяться. Жалость. - услышав это, чаша весов, кажется, окончательно склоняется. — Л-ладно! Но мы все равно будем осторожны, понял меня, Кай? - ворчит жрец, щурясь, на что искатель поднимает руки в побежденной манере, довольно улыбаясь. — Конечно-конечно, мы же не собираемся хоронить их под грудой снега. - именно это он и собирался сделать, но Аману ни в жизни не скажет. — Тогда идём. - тяжело вздыхает беловласый, направляясь к судье, подле которого уже крутилась пара мальчиков. Завидев новых противников, они довольно заулыбались, на их лицах не было ни капли сомнения. — Смотри, ещё одна победа скоро будет в нашем кармане. - смеется один из ребят, на что Искатель язвительно усмехается, скрещивая руки на груди. — Ну-ну, смейтесь, пока можете, потому что очень скоро будете глотать снег. — Кай! — А что я? Он первый начал. — Ой-ой-ой, видите здесь кого-то кроме вас? Нет? Это мы всех одолели! - заявляет другой мальчишка, пока другой довольно задирает нос. И пока Аман пытается разрядить обстановку, Кай окончательно решает закопать эту шпану под грудой снежков, так чтоб на всю жизнь это поражение запомнилось. Препирательства заканчивает судья, делающий взмах рукой и ещё раз проговаривающий правила, прежде чем впустить четверку в зону со множеством снежных заграждений и лазов, в которой и развернется событие. И, оказавшись внутри, Кай с Аманом преисполняются игривого духа соревнования. Все же, на их счету были многие победы, от шеакрийцев, до помощников владык легионов. В их жилах текла кровь, не знающая слова “сдаться”, сердца, закаленные в боях и острый ум. На их пути к заветной игрушке была лишь пара самоуверенных детей, как они могут проиграть? Судья дает сигнал, и арена погружается в тишину голосов, смешанную с хрустом снега и свистом снежков. Она была быстрая, прямо-таки победоносная, не оставившая противникам и единого шанса на победу, втоптавшая их гордость и дух в недры скрипучей стихии, и, заодно, отбившая всякое желание когда-либо ещё просто пытаться участвовать в подобного рода мероприятиях. И, как и ожидалось, победителями снежной битвы стала… . . . Пара самодовольных мальчиков. Кажется, такого унижения ни Кай, ни Аман ещё никогда в своей жизни не испытывали. Они выглядели практически жалко, покрытые снегом с ног до головы. Он был везде, под слоями одежды, в волосах, рту, в глазах, даже там, где его и вовсе не должно было быть. И, стоя перед судьей, чье лицо всецело передавало ожидаемость такого исхода, Искатель издает практически истерический смешок, как злобный зверь косясь на двух мальчиков, что, довольно держа в руках игрушку, были абсолютно чистыми. Мало того, что они размазали взрослых как сопли по стенке, так и те в них умудрились ни разу не попасть, что передавало поражению прямо-таки эпохальный вкус. — А мы ведь вам говорили. Мы - профи! Мы уже больше десяти лет опыта имеем. — Да тебе на вид не больше двенадцати! - огрызается стрелок, сдерживаемый разве что рукой жреца, все еще частично находившегося в подобии прострации после произошедшего. — И что?~ Как сказали, так и есть, а тебе вот. - неожиданно, один из них сует игрушку в руки Аману, довольно улыбаясь. — Мы уже столько раз выиграли, что теперь отдаем их достойным противникам, ты, в отличие от этого, хотя бы не жульничал. — Жульничал, да все равно проиграл, хихи~. - произнеся это, дети, задорно смеясь, убегают, под бранные раскаты стрелка, в то время как беловолосый удивлённо рассматривал таки полученный приз, проводя вдоль мягкого материала кончиками пальцев. Игрушка ощущалась по-особенному, как благословение, как пожелание о хорошем грядущем году, как… Как протянутая рука, готовая исполнить самое заветное желание. Аман нежно улыбается, трясет головой, стряхивая излишки снега с лица и волос, прежде прижать к себе мококо версию королевы Фрейи. Это порывает Кая остановится, громко шмыгнуть носом, наблюдая за возлюбленным, прежде чем самому расплыться в улыбке. — Доволен? — Это было весело, пусть мы и проиграли. — Я уверен, они жульничали. - жрец громко смеётся, пока Искатель прижимает его к себе, целуя в макушку засыпанную снегом. — Ну все, идем, снимем комнату, а то окоченеешь мне тут. — Мне не холодно, а вот ты ещё как можешь замерзнуть, как ледышка холодный. - оба смеются, так и начиная идти. Аман обнимая игрушку. Кай обнимая Амана. Что ж, возможно, это всё-таки было не так уж и унизительно, главное - весело. Ещё одно воспоминание в копилку этих двадцати четырех часов, пусть и немного неловкое. . . . — Знаешь, каждый раз так интересно наблюдать за их реакцией. - произносит один из мальчиков, после того, как они спрятались от чужих глаз за ледяными скульптурами. — Да-да, но этот ардетайнец превзошел всех~, он был так в себе уверен, правда, сестра? - хлопает другой мальчишка в ладоши, пока их постепенно овевает кристальная дымка. — Правда-правда, надо будет рассказать остальным сестрам. И маме! Хихи~. — Обязательно! Но главное - мы подарили ещё одну игрушку-желание. Мама будет довольна. - наконец-то облик самоуверенных мальчиков спадает, обнажая двух девушек из самого чистого снега, что сверкали и переливались как самые игривые снежинки. — Знаешь, я думаю, что этот юноша загадает хорошее желание. — Угу-угу, но и юноша подле него думаю тоже! Думаю, он загадает что-нибудь хорошее для другого. - снежные девы хихикают, ещё раз выглядывая из-за скульптур изо льда, наблюдая за удаляющейся парочкой. Они бы никогда и не смогли победить, ведь никто так не играл в снежки, как дети королевы снежных забав и новогодних желаний. Однако, девы всегда удостоверялись, что побежденные, ведшие себя достойно, получали свое право загадать искреннее желание, а еще порцию искристого настроения на весь оставшийся день, благословение, что ещё долго будет греть их хорошими воспоминаниями, получившими форму игрушки. — Смотри-смотри! Кажется, там идут наши следующие противники~. — Идём-идём, сестра! - смех смешивается с порхающими снежинками, прежде чем из-за скульптур вновь выбегают два самоуверенных мальчишки, готовых одарить новых достойных своей милостью.

***

Никто из них двоих не знал, как теплый душ перетекает в нечто более горячее и личное. Поцелуи, что смешивались со стекающей водой, руки, заставляющие выгибаться навстречу, поддаваясь лишь сильнее чужим ласкам. Но, в конце концов, оно оба знали, что этим все закончится, что это было им нужно. Ещё раз почувствовать другого не только душой и сердцем, но и кончиками пальцев, под собственной кожей, пока глаза застилала дымка всех тех желаний, что накопились за это время. И они словно меняются местами, тогда как Кай был безмерно нежен, растягивая все до такой степени, что оно начинало напоминать сладкую пытку, Аман наоборот терял всякое терпение, искусывая чужие губы, оставляя когтями царапины на широкой спине, что ещё долго будут напоминать о произошедшем. В какой-то момент вода начинает мешать, от того рваным, неразборчивым жестом выключается. Сильные руки, исписанные множеством шрамов, подхватывают жреца, практически на ощупь донося его до кровати, где с обоих наконец-то срываются всякие цепи. Они скучали, безумно, долго, порой саморазрушающе, однако в этот момент все стирается, становясь не более чем условностью, что привела к “здесь и сейчас”. Родные стоны, такие знакомые прикосновения, что порождали долгожданный жар, бьющий вдоль позвоночника и собирающийся где-то ниже. Они знали каждый миллиметр тел друг друга, но все равно изучали вновь, после столь долгой разлуки, находя новые шрамы, отметины, места, что разжигали и без того необузданную страсть, распалившуюся между ними. Что-то знакомое и, вместе с тем, новое, то ли проделанный путь, то ли тоска, но нечто делает прикосновения, каждое движение, каждый толчок более рваным, уверенным, таким, который хотелось изучить и запомнить, отложить на подкорках памяти, где они и без того уже давным давно выжгли образ друг друга. Даже усталость отходит на второй план перед лицом чего-то дикого и жаждущего, что сплетали происходящее в единый поток эмоций и ощущений, который еще долго будет отзываться мурашками и перехватывающимся дыханием. Она берет верх лишь тогда, когда простыни и они сами пропитаны запахом друг друга, когда голос уже давно сорван, перейдя на хрип, когда ни один миллиметр кожи не остается обласкан, когда все желания, копившиеся все это время, наконец-то не удовлетворены… Кай ведет кончиками пальцев вдоль чужих скул, заправляет белые волосы за ухо, подползая ближе, чтобы оставить последний, самый нежный и трепетный, поцелуй на лбу Амана. Тот что-то довольно мурчит, прижимая к себе покрепче подаренную игрушку, прежде чем его самого завлекают в любящие объятия. Даже внутренний демон в кои-то веки был доволен, скрывшись в глубинах души, молчать и не мешать, пока его что-нибудь не потревожит. Двадцать четыре часа… Так много и мало. Они столько успели за это время, но, будто, могли бы куда больше, дай возможность… Тем не менее, жрец ни о чем не жалел, ни о принятом решении, ни о том, что остаток времени будет лишь спать в объятиях родных рук, его, кажется, беспокоило лишь одно. — … Почему ты такой холодный…? - Кай что-то неразборчиво бурчит, явно задумавшись над ответом, прежде чем пробубнить в чужую макушку. — Окно открыто… Сейчас в обнимку с тобой согреюсь. - и мозг беловласого не работает достаточно хорошо в моменте, чтобы уловить явную нестыковку, понять, что что-то не так, он может лишь убаюкивает своего хозяина, пока руки стрелка, в знакомой манере, гладили вдоль позвоночника, пока над ухом раздавались самые искренние признания в любви и обещания, что с Аманом все будет хорошо… Что он все это переживет…

***

Остров затихает в ночи, овеянный холодом и хорошими снами, ледяными девами, что собирали самые искренние желания, чтобы потом отнести их к матушке Фрейе. Кажется в этой тишине не спал лишь один. Алые глаза мерцают во мраке, прекрасно различая каждую черту любимого стрелка, каждый шрам, каждый изгиб черт. Тело все еще ломило после часов отданных страсти, но, кажется, Аман не уснет, если не сделает этого сейчас… Если не полюбуется в последний раз перед уходом. Пальцы ложатся на чужую грудь, охладевшую, как ему сказали от холода за окном, во что он готов был поверить, ощущают биение сердца, спокойное и ритмичное, которое он собирался сохранить в памяти, дабы та стала ему колыбельной в самые непроглядные и наполненные кошмарами ночи. — Прошу… Если в этом мире есть хоть что-то, что услышит мое самое заветное желание… Руфеон, Фрейя, боги или сама судьба… - срывается дрожащий шепот во тьму, пока соль знакомо щиплет глаза, грозясь вот-вот скатиться по щекам. — Я хочу, чтобы его больше никогда не вело ко мне… Я хочу, чтобы он больше никогда не питал ко мне любви… Я желаю, чтобы сердце его осталось нетронутым и не разбитым мною, судьбой, что мир возложил на мои плечи… - слезы все же предательски текут по лицу, когда Аман склоняется над Каем, осторожно, будто мираж, касается губ, чтобы запомнить раз и навсегда это ощущение, чтобы вложить в свое желание собственную душу, что трещала по швам от боли. Он был готов принести в жертву себя, лишь бы больше никогда Кай не был таким же, как на том утесе… Искатель найдет кого-нибудь лучше… Кого-нибудь, кто будет искренне и нежно его любить, залечит и смягчит израненные Ардетайном сердце и душу… И никогда его не покинет. — … Прошу… Это все, о чем я прошу… - он в последний раз обнимает игрушку, прежде чем расстаться с ней, оставить в чужих объятиях вместо себя, ведь для этого он так нежно и трепетно ее обнимал. Чтобы оставить в напоминание не себе, но ему. Прощальный поцелуй в лоб, кажется, окончательно обрывает что-то внутри беловласого. Вот бы хоть какая-то сила могла навечно закрутить в петлю эти двадцать четыре часа, но, увы, этот мир не был милосерден и снисходителен к любви, предпочитая подвергать ее самым жестоким испытаниям… И теперь, как и из раза в раз, ему предстояло покинуть любимого, ведь Кай никогда не отпустил бы жреца поутру, не был бы способен уйти сам… Потому это сделает сам Аман. Теперь, со слезами не на глазах, но в душе, он мог лишь молиться о том, что они встретятся вновь… Что этот мир, требующий спасения, не сломает свою единственную надежду… … Не сломает любовь всех его жизней.

***

Ах да… Теперь он вспомнил… То воспоминание, что отпечаталось в памяти как самое счастливое и самое отчаянное, ведь, проснувшись в одиночестве, с мягкой игрушкой, что насквозь пропахла Аманом… Кай кажется действительно был готов сломаться. Однако, от чего-то, именно этот символ воспоминаний, возвращал на рыдающее лицо улыбку, поддерживал в иссохшей душе столь необходимый огонек стремлений и надежды… Которые были бессмысленны. … Дрожащие, покрытые инеевыми трещинами, пальцы тянутся к сумке, что лежала и так близко, и так далеко, в его нынешнем состоянии, одновременно, нащупывают ту самую игрушку, вытягивая ее на свет. Вальфари не чувствовал уже практически ничего, вокруг и внутри была лишь пелена снега и мороза. Он даже не помнил где был и зачем сюда пришел, в голове лихорадочно крутилась лишь мысли о том, что ему нужно торопиться, ведь Аман там, совсем один, среди всей этой своры демонов… Но он больше не мог. Проклятый самим Арктусом, он месяцами вымерзал изнутри, пока, наконец-то, тело не начало сдаваться, покрываться коркой инея и расходится в трещинах от малейшего неловкого движения. И Искатель знал, что младшее божество того не хотело, что оно лишь промахнулось по прихвостню Иллиакана, что хозяйничало в Шувьерде… Но для него, тем не менее, отныне не было спасения. Верховный отец добился своего. Снова. Кай успел так мало для этого мира, и все же в воспоминаниях пестрили моменты о тех двадцати четырех часах на острове Фрейи… Самые счастливые. Последние, что он всецело отдал и посвятил Аману, которому не рискнул сказать, что очень скоро станет не более чем куском льда, потому что глупо полагал, что успеет положить конец вторжению раньше… И он ошибся. И сейчас мог лишь смотреть постепенно стеклянеющими розовыми глазами на то последнее, что осталось от любимого человека. На игрушку, что протаскивала Вальфари сквозь последние несколько месяцев как спасительная веревка, совсем тонкая, но такая… Ценная. Даже слезы замерзают быстрее, чем успевают скатиться по щекам, даже у души уже нет сил плакать, ведь пламя в ней уже давно погасло. Надежда погибла первой… Теперь погибнет и он… … “Я хочу, чтобы ты отныне навсегда остался со мной… Не покидай меня больше, прошу… Ни в какой из следующих жизней…. Хорошо?...” - может Кай и не верил во всю эту чертовщину о следующих жизнях, об иных развитиях событий, но сейчас? Сейчас он был готов напоследок загадать самое искреннее желание, вложить в него все то, что у него осталось… Вложить в него душу и угасающую жизнь, чтобы столь большая цена, наконец-то, заставила силы свыше прислушаться. . . . “Прошу.” - хрустальный шар, подобно телу, которое покидала жизнь, трескается, прежде чем рассыпаться на столе невнятным узором, что синие пальцы брезгливо отталкивают от себя подальше. — Ох Аман, Аман~, а ты даже и не знаешь, что твой возлюбленный рассыпался на мириады осколков, каково же будет твое удивление. - Кармиан едко усмехается, гладя ворона, что ходил по краю стола, зыркая на осколки, что некогда позволяли наблюдать за искателем. — Столько времени прошло, а ты все так же наивен. Неужели не знаешь, что если столкнуть два столь сильных, но противоположных желания, то судьба не подарит ни одному из вас исполнения, или подарит сущую бездну, ха-ха-ха~... Впрочем. Боюсь мы увидим куда это приведет вас в следующий раз, в этих песочных часах более не осталось времени. - жёлтые глаза переводят свой взор к окну. Подобно Искателю, небо пошло огромными трещинами, знаменуя, что миру осталось немного, но он видел это уже столь много раз, что, вместо отчаяния и страха, хотел бы, чтобы апокалипсис и конец света пришел скорее. — Ничего. Это не первый раз. Может быть Руфеон снова победил, но мы попробуем снова. Вопрос лишь в том, встретим ли мы того же ардетайнца в роли Искателя? Или это будет взбалмошный полу-умар, чье сердце украла серая королева? А может дэрон, нашедшая свою тихую гавань в руках одного юстициара?... Хм~, что ж, осталось недолго до ответа на этот вопрос.

Миру придет конец, однако цикл начнется вновь.

. . .

***

— Что значит без бухла!? Новый год и без выпивки, Агния, ты совсем тю-тю?! — Я тебе сейчас дам “тю-тю”, Фабиан! Давно по хребту протезом не получал!? - на базе птиц было всегда шумно, однако, кажется, в преддверии праздника этот показатель вырос вдвое. Брат носился по комнате, вокруг стола, как ошпаренный, трезво понимая, что если девушка доберется до него и даст по организму одним из протезов, что заменяли ноги ниже колена, то шутить будут не про прошлогодний хлеб, а про его прошлогодний сломанный копчик, что врачи будут собирать по частям. — Не ссорьтесь, вы двое. Не. Ссорьтесь! - Корнелий, наставник этой взбалмошной ардетайнской троицы, стучит тростью по полу, хмурясь и поправляя очки. Нет, ну правда, каждый праздник одно и то же, борьба алкоголиков и алкоголе ненавистников. Не хватало правда лишь одной фигуры. Ещё раз прикрикнув на Фабиана и Агнию, мужчина поднимается выше и выходит на балкон, где и находит Кая, припавшего к поручням. — Замерзнешь ведь. - качает головой взрослый, снимая плед со своих плеч и накидывая на юношеские, но Вальфари лишь смотрит в небеса Штерна сокрытые за множеством проводов, на падающие снежинки, что были чудом. Последний раз снег в Ардетайне падал пятнадцать лет назад. — Слушай, Баночка с мозгами, ты же много знаешь… У тебя когда-нибудь было ощущение, что ты что-то загадал, а оно, вот те раз, исполнилось? - Корнелий вздергивает бровь, смотря на воспитанника, после чего, направив взгляд в ту же сторону что и он, протягивает. — Ты ведь не об этом хочешь спросить, правда Кай? — … Это глупо, но… Оно может быть издалека, типа… — Словно не из этого времени? — Да… - мужчина молчит, бросает мимолетный взгляд на стрелка, что слишком редко был таким, давая понять, что сейчас он не шутил… Он действительно испытывал это сложное чувство, наводившее на такое же замешательство его иссохшую душу, как падающий снег на всех жителей Техната. — Иногда связь между людьми тянется вопреки, несмотря на время. От чего бы тогда и желаниям, что мы загадываем ради них, не исполняться также, вопреки? - начинает Корнелий, укладывая пальцы на чужую макушку и легко ероша темные волосы с отливами синего и зелёного. — Кто знает, может сейчас вы смотрите на одно небо? - и, обычно, Кай бы начал отрицать все, называя теорию множества жизней бредом, однако прямо сейчас он молчал. Молчал и впитывал как губка, прежде чем прикрыть глаза и уложить голову на плечо человека, что столько ему дал и столько у научил. — Да. Может ты прав… Может ты и прав… - и, в этот самый момент, за завесой проводов, за пеленой ядовитых облаков, тихо мерцали звёзды. Светила, что связывали вопреки, что хранили в себе все обещания и желание, исполненные, которые предстояло выполнить и даже ещё не загаданные… Светила, что горели для связанных на одном и том же небосводе, чтобы протянуть меж ними незримую нить, где бы те не были. — Тебя что-то тревожит? - верховный жрец Барут, обыденно опираясь на посох, подходит к Аману, что, замерев у самых дверей собора в Леонхольде, направил голубые глаза к небосклону, усыпанному звездами. — На душе так… Странно. Знаете, словно исполнилось давно загаданное желание, однако… — Однако ты не уверен, что загадывал что-то? - жрец распахивает глаза, резко поворачиваясь к старшему и активно кивая, на что старик лишь смеется. — Знаешь, Аман, иногда наши желания требуют куда больше времени, чтобы сбыться. Мы зовем это “желаниями из прошлой жизни”. — Из… Прошлой? — Да. Скажи, как ты себя чувствуешь? - молодой чудотворец замолкает, опуская голову, а потом вновь поднимая лицо к звездам, позволяя тем подсказать ответ. — Тепло… Словно я уберег кого-то. - верховный жрец улыбается, тихо трепля юношу по плечу, тоже переводя взгляд на мерцающие светила ночных небес. — Вот и славно, мальчик, вот и славно. А теперь идём внутрь, не дадим Ноктис самой на стол накрывать~. Новогодний стол велик, одна не управится. - хихикает он, заходя за массивные двери и потирая озябшие руки. — А?... Ой! Д-да, иду! - бормочет Аман, в последний раз смотря на небо, что отражалось в его голубых глазах. Он не знал что это было, откуда в действительности то исполненное желание, но… Но он верил, что совсем скоро все поймет. . . . — Тепло… - протягивает голос стрелка, что поудобнее устроил голову на плече наставника. — Действительно тепло. - кажется шепчет ему в ответ голос жреца, несмотря на расстояние… Несмотря на то, что их пути ещё не пересеклись.

И когда цикл начнется вновь, истории будет суждено повториться.