Ты.

Чан не говорил прямо. Его слова звучали так, будто он просто размышлял вслух, но каждое из них, точно рассчитанное, било по слабым местам Чонина. Они были как паутина — невидимая, но крепкая, обвивающая его всё плотнее. Ян никогда не понимал, как это начиналось. Разговоры, которые казались случайными, оборачивались настоящей пыткой для его сознания. — Ты ведь понимаешь, что люди такие, как ты, всегда оказываются внизу, — однажды сказал Чан. Его голос был спокойным, но от этого казался ещё более жёстким. Он выдохнул дым сигареты, и тот окутал лицо брюнета, обжигая глаза. — Ты смотришь на меня так, будто ищешь подтверждения, что это неправда. Но ты знаешь, что я прав. Чонин хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он стоял неподвижно, чувствуя себя маленьким и ничтожным под этим пристальным взглядом. Чан склонил голову набок, улыбнувшись едва заметно. — Но это не значит, что я не могу тебя вытащить, — добавил он, глядя на Чонина так, будто тот был игрушкой в его руках. Эта фраза, произнесённая будто бы между делом, засела у Чонина в голове, как гвоздь. Она звучала, как обещание, которого он никогда не слышал раньше. Чан говорил, что он слаб, но в то же время предлагал стать его опорой. В этих словах была власть, от которой становилось страшно, но отказаться было невозможно. Чан появлялся внезапно, без предупреждения. Он знал, что его присутствие само по себе — давление. Однажды это случилось ночью. Чонин лежал в постели, глядя в потолок. Сон не приходил. Его мысли, как всегда, вертелись вокруг Чана. Казалось, воздух в комнате стал тяжелее, когда послышался тихий скрип двери. Чонин поднял голову и увидел его. Фигура Чана была едва различима в слабом свете из окна, но этого было достаточно, чтобы узнать его. Чан двигался бесшумно, как тень, будто это был не человек, а нечто, что проникло сюда из другого мира. — Ты не спишь? — голос Чана разрезал тишину, как нож. Чонин не сразу смог ответить. Он только сел на кровати, чувствуя, как холодный воздух комнаты пробирается под кожу. Чан не ждал приглашения. Он подошёл ближе и сел на край кровати, скрестив ноги. Его движения были расслабленными, но в каждом из них читалась абсолютная уверенность. — Ты странный, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Слишком тихий. Слишком… зависимый. Слова ударили, как плеть. Они звенели в ушах, оставляя боль, от которой невозможно было избавиться. Чан поднял глаза и посмотрел прямо на него. В этом взгляде было всё: осуждение, превосходство и нечто тёмное, что невозможно было объяснить словами. — Это нормально, — добавил он, голос его стал чуть мягче. — Ты можешь зависеть от меня. Это всё, что тебе нужно. Эти слова тянули Чонина вниз, как камни, привязанные к его ногам. Внутри всё кричало от протеста, но тело и разум были парализованы. Он не мог сказать "нет". Чан остался ненадолго, но его присутствие оставило следы, которые не исчезли даже спустя часы после его ухода. Когда дверь за ним закрылась, в комнате стало ещё тише. Чонин сидел на кровати, не двигаясь, словно пытался понять, что только что произошло. Эта ночь была не первой и не последней. Каждое появление Чана, каждый его взгляд, каждая фраза медленно разрушали Чонина. Он чувствовал, как стены внутри него рушатся, одна за другой, оставляя только пустоту. Тишина после таких встреч становилась оглушительной. Она была как пелена, накрывающая всё вокруг, поглощающая любые звуки. Даже дыхание казалось слишком громким. Чонин сидел в этой тишине, обхватив себя руками, и чувствовал, как что-то внутри трещит. Но даже в этой боли он не мог перестать ждать следующей встречи. После каждой встречи с Чаном Чонин чувствовал, будто часть его души исчезает. Он возвращался в свою комнату, садился на кровать и долго смотрел в пустую стену, как будто там была истина, которая объяснила бы всё. Но ответа не было. Было только странное чувство, что за ним наблюдают, даже если он был один. Эти мысли стали одержимостью. Он не мог избавиться от них, как ни старался. Всё, что говорил Чан, эхом звучало в его голове, гремело, наполняя тишину словами, от которых хотелось кричать. — Ты слабый. — — Ты слишком зависишь от других. — — Это нормально. Зависимость — это всё, что ты можешь. — Эти слова проникли в его подсознание. Они повторялись в его снах, становясь голосами, которые нашёптывали ему, пока он пытался спать. Иногда он видел Чана: тот стоял в темноте, наблюдая за ним, с улыбкой, которая казалась одновременно насмешливой и хищной. — Ты никогда не выберешься, Чонин, — говорил он во сне, а потом его лицо исчезало, оставляя только мрак. Чонин просыпался в холодном поту, глядя в потолок. Его дыхание было быстрым, но он не помнил, что именно видел, только это лицо, это голос. Чем больше времени проходило, тем сильнее Чонин чувствовал, что реальность размывается. Чан начал появляться не только в реальности или снах — он казался частью его сознания. Даже если его не было рядом, Чонин ощущал его присутствие. Он ловил себя на том, что оглядывается через плечо, ожидая увидеть его. Иногда он слышал его голос — тихий, почти шёпотом, но достаточный, чтобы заставить замереть. — Что ты делаешь? — произносил голос. — Ты действительно думаешь, что это имеет значение? И Чонин оборачивался, но никого не было. Он стал избегать зеркал. Каждый раз, когда он смотрел на своё отражение, ему казалось, что Чан стоит прямо за ним, хотя этого не могло быть. Его глаза в отражении были чужими, как будто это был не он. Однажды он не выдержал. Ванная комната была залита тусклым светом, и в зеркале он вновь увидел эту странную, нависающую фигуру. Он резко обернулся, но позади была только пустота. "Я схожу с ума," — подумал он, но голос в его голове тут же поправил: — Нет, Чонин. Ты просто начинаешь понимать, кто ты на самом деле. Эти слова не давали ему покоя. Кто он? Ответ, который он слышал в своём сознании, был таким простым и таким ужасным: он — никто. Чан снова появился, когда Чонин был на грани. Это был дождливый вечер, и комнату наполнял звук капель, стучащих по стеклу. Чан вошёл, как всегда, без предупреждения. — Ты выглядишь паршиво, — произнёс он, садясь в кресло. Чонин сидел на полу, сжавшись, как будто пытался спрятаться от самого себя. Он не ответил. — Ты ведь понимаешь, что всё это из-за тебя? — продолжил Чан. — Ты сам выбрал это. Я же ничего не делаю. Чонин поднял глаза, и в его взгляде было что-то странное: смесь отчаяния и мольбы. — Я… не знаю, кто я, — прошептал он. Чан усмехнулся, наклоняясь ближе. Его лицо оказалось так близко, что Чонин почувствовал отвратительный запах дыма от сигарет. — Ты — это то, что я скажу тебе быть, — сказал Чан. — И тебе это нравится, не так ли? Чонин не мог ответить. Его голос задрожал, и он только кивнул, позволяя этим словам окончательно проникнуть внутрь. — Чан, кто мы друг для друга? — голос Чонина был тихим, но напряжённым. Он склонил голову на бок, его взгляд — смесь уязвимости и безумного желания. Он искал хоть какой-то ответ, что-то, что могло бы объяснить этот хаос внутри него. Чан замер, будто обдумывая его вопрос. Потом медленно повернулся, встречаясь взглядом с Чонином. Его губы растянулись в саркастичной улыбке, и на мгновение Чонину показалось, что глаза блондина вспыхнули слабым, зловещим огнём. — Кто мы друг для друга? — повторил Чан, его голос был тягучим, словно капающий яд. — А ты как думаешь? Он сделал шаг ближе, наклоняясь так, что его лицо оказалось совсем близко к лицу Чонина. — Мы больше, чем любовники, — сказал он, его улыбка стала шире. — Мы с тобой одно целое, малыш. От этих слов у Чонина перехватило дыхание. Они прозвучали как проклятие, от которого невозможно было сбежать. Рука Чана медленно поднялась, касаясь его шеи. Пальцы блондина легли на хрупкую гортань Чонина, мягко сдавливая её, вызывая странное, удушающее удовольствие. Это прикосновение было одновременно пугающим и завораживающим. Чан двигался уверенно, словно всё происходящее принадлежало ему, словно он уже давно владел не только телом Чонина, но и его разумом. Его губы скользнули к линии челюсти Чонина. Поцелуи были резкими, жадными, грубыми. Они оставляли после себя следы — болезненные, горящие, как метки. Каждый поцелуй казался заявлением о власти, клеймом, которое Чан оставлял на своём "принадлежащем". Пальцы на шее Чонина сжались сильнее. Давление было таким, что дыхание становилось поверхностным, почти невозможным, но Чонин не сопротивлялся. Его руки, дрожащие, поднялись, касаясь Чана. Он провёл пальцами по татуировке, которую так любил, словно она была единственным, что могло дать ему уверенность. Тело Яна дрожало от противоречий. Ему было отвратительно от прикосновений, от осознания того, что он позволяет этому происходить. Но в то же время в нём росло странное чувство зависимости. Пальцы Чана обжигали его кожу, как огонь, а внутри что-то ломалось и сгибалось, превращаясь в пепел. — Ты мой, — прошептал Чан, его голос был почти ласковым, но с подложкой угрозы. — Ты всегда будешь моим. Чонин закрыл глаза, чувствуя, как последние остатки его воли рушатся под давлением слов и прикосновений Чана. Ему не оставалось ничего, кроме как отдаться этому безумному, тёмному чувству, которое разрушало его изнутри, оставляя только пустоту, готовую быть заполненной волей другого. *** Чонин начал терять сон. Ночи превращались в затяжной кошмар, даже если его глаза закрывались. Во снах он видел только одно: глаза Чана. Эти глаза, холодные, будто высеченные из льда, всегда смотрели прямо в душу. В них была искра — нечто мрачное, подавляющее, что тянуло Чонина глубже в пучину страха и желания. Он просыпался посреди ночи, задыхаясь. Комната казалась слишком тихой, слишком пустой. Но это было ложное ощущение — в темноте всегда чувствовалось присутствие. Ему казалось, что если он повернёт голову, то увидит Чана, стоящего в углу и наблюдающего за ним. Чан знал, что с ним происходит. Конечно, знал. Он видел в глазах Чонина это отчаяние, эту зависимость. Он играл с ним, как кошка с мышью. Иногда он был мягким, почти заботливым. Его слова могли обволакивать, даря странное, искажённое чувство безопасности. — Ты устал, малыш, — говорил он, садясь рядом и проводя пальцами по щеке Чонина. — Я здесь, можешь расслабиться. Но стоило Чонину поверить, как Чан менялся. Его тон становился жёстким, движения — резкими. — Хватит быть таким жалким, — бросал он, отталкивая Чонина, как ненужную игрушку. — Я не всегда буду рядом, чтобы вытирать тебе слёзы. Иногда он просто исчезал. На дни, на недели. Не отвечал на звонки, не оставлял сообщений. Чонин оставался один, захваченный своими мыслями. Каждое мгновение без Чана становилось пыткой. Ему казалось, что тишина заговорит, и он услышит этот голос в своей голове. Но хуже всего было его возвращение. Чан всегда появлялся внезапно. Иногда это был стук в дверь поздно ночью, иногда он просто заходил, как будто это было его собственное пространство. Его появление одновременно приносило облегчение и ужас. Разум Чонина начинал рушиться. Границы между реальностью и мыслями стирались. Он уже не знал, кто он, если Чана не было рядом. Все его мысли вращались вокруг него. Все его действия были продиктованы ожиданием следующего появления. Чонин терял себя. Но, что хуже всего, он даже не был уверен, хочет ли он остановить это Чонин почти перестал замечать течение времени. Каждый его день начинался и заканчивался мыслью о Чане. Ночами он лежал, глядя в потолок, а глаза Чана, его мрачная улыбка, голос — всё это преследовало его даже в темноте. Казалось, что даже стены шепчут ему слова, которые Чан повторял снова и снова: — Ты мой. Ты ничего без меня. Эти слова впивались в его сознание, как занозы. Чем больше он пытался их игнорировать, тем глубже они проникали. Чан исчезал всё чаще, оставляя Чонина в одиночестве. Когда его не было рядом, комната становилась слишком тихой, слишком давящей. Чонин ловил себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на пустую улицу, ожидая увидеть хотя бы мелькание знакомого силуэта. Но каждое возвращение Чана было праздником и пыткой одновременно. Он появлялся неожиданно, как всегда, будто ему принадлежало право входить в жизнь Чонина в любой момент. — Ты думал обо мне? — спрашивал он каждый раз после того как бросал Чонина, даже не оставляя сообщений, с лёгкой усмешкой, сбрасывая куртку на спинку стула. Чонин кивал, даже если знал, что это было глупо, что это только усиливало власть Чана над ним. — Конечно, думал, — продолжал Чан, подходя ближе. Его тон был издевательским, почти ласковым. — Ты ведь не можешь без меня, правда? Чонин опускал глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это было унизительно, но он не мог соврать. Чан усаживался рядом, его движения были ленивыми, но точными, как у хищника, который знает, что его добыча уже в ловушке. — Ты всё больше мне нравишься, — говорил он, проведя пальцами по волосам Чонина. — Тебе идёт эта зависимость. Чонин не отвечал. Его сердце сжималось от боли и удовольствия одновременно. Чан исчез на несколько недель. Для Чонина это было как пытка. Каждый день он просыпался с надеждой увидеть его, услышать, почувствовать на себе его холодные руки, но этого не происходило. Его мысли стали хаотичными, бессвязными. Он не мог ни есть, ни спать. Даже его тело начало сдавать — под глазами появились тёмные круги, скулы стали острыми, а движения — вялыми. — Кто я без него? — спрашивал он себя снова и снова, сидя на полу своей комнаты. Однажды ночью он стоял перед зеркалом, смотря на своё отражение. Лицо было чужим, мёртвым, словно у куклы. Он провёл пальцами по своему лицу, словно пытаясь почувствовать, что он всё ещё реальный, но не мог. Внезапно он услышал голос. — Ты ничего из себя не представляешь, — прошептал он. Это был голос Чана, но вокруг никого не было. Чонин вздрогнул, обернулся, но комната была пуста. Голос прозвучал снова, громче. — Ты жалкий. Ты мой. Он зажал уши руками, но голос не исчезал. Когда Чан наконец вернулся, это был поздний вечер. Дверь в комнату Чонина распахнулась, и фигура Чана заполнила собой всё пространство. — Ты скучал? — спросил он, его голос был одновременно тёплым и насмешливым. Чонин не смог ответить. Его горло пересохло, а дыхание стало тяжёлым. Он только кивнул. Чан усмехнулся, подходя ближе. Он сел рядом, и его пальцы скользнули по щеке Чонина. — Я знал, что скучал. — сказал он, наклоняясь ближе. Эти слова прозвучали как приговор. Но Чонин больше не спорил. Он опустил голову, позволяя Чану заполнить пустоту внутри него. Он знал, что уже давно потерял себя. Всё, что оставалось, — это быть частью того, кем хотел его видеть Чан. Когда блондин позвонил, голос его был спокойным, но в нём звучала едва заметная нотка чего-то тревожного. — У меня есть место, куда мы можем пойти, — сказал он, слегка усмехнувшись. — Старый заброшенный дом. Никто нам там не помешает. Чонин сразу ощутил холодок, пробежавший по спине. Что-то в тоне Чана, в самом выборе места, заставило его задуматься, но он не смог сказать "нет". Он никогда не мог отказать Чану. Когда Чонин подошёл к дому, его охватил страх. Это здание, казалось, дышало смертью. Сырость, тени, плесень, скрип половиц — всё напоминало о конце, о разрушении. Но Чонин продолжал идти. Каждое его движение было словно автоматическое, как будто им управляла невидимая сила. В одной из комнат он увидел Чана. Тот сидел на полу, облокотившись на потрёпанную стену. Свет из разбитого окна падал на его лицо, подчеркивая тени под глазами и резкость черт. В руках он держал осколок стекла, который сверкал в тусклом свете. — Ты пришёл, — сказал Чан, его голос был мягким, но взгляд — острым, как это стекло. Чонин не ответил. Его горло пересохло, и он лишь сделал шаг вперёд, чувствуя, как дрожат колени. — Я знал, что ты придёшь, — продолжил Чан, усмехаясь. — Ты ведь не можешь меня оставить. Он поднялся с пола, его движения были ленивыми, но каждый шаг казался угрожающим. Осколок стекла в его руке выглядел почти естественно, как будто он был продолжением его пальцев. — Ты ведь мне доверяешь? — спросил он, подходя ближе. Чонин хотел ответить, но язык не слушался. Внутри него разгоралось чувство паники, но оно было смешано с каким-то странным, болезненным восхищением. Чан склонил голову набок, как будто разглядывал Чонина. — Если бы я сказал тебе прыгнуть с крыши, ты бы прыгнул? — его голос был низким, проникновенным. Чонин застыл. Его сознание словно остановилось. Он не мог сказать "нет", но мысль о том, чтобы сказать "да", пугала его ещё больше. Чан рассмеялся, и этот смех был холодным, пустым. — Ты бы прыгнул, — сказал он, подойдя вплотную. — Я вижу это в твоих глазах. Его пальцы провели по щеке Чонина, и прикосновение было одновременно нежным и обжигающим. — Ты ведь знаешь, почему ты здесь? — продолжал Чан, его лицо было так близко, что Чонин чувствовал его дыхание. — Потому что ты ничего без меня. Эти слова звучали как приговор. Чонин опустил взгляд, чувствуя, как внутри него что-то разрушается. Чан протянул руку с осколком стекла, держа его перед лицом Чонина. — Видишь это? — спросил он, его голос стал чуть громче, настойчивее. — Это как ты. Разбитое, острое, но бесполезное. Чонин сглотнул, но не смог отвести взгляд. — Но я могу сделать тебя полезным, — добавил Чан, его голос вновь стал мягким. — Если ты доверишься мне. И Чонин снова не смог сказать "нет". Лунный свет пробивался через разбитые окна, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух был сырым, а запах гнили и плесени резал нос. В этой обстановке даже шёпот казался криком. Чонин стоял у стены, его дыхание было неровным. Чан всегда находил способ вытягивать его из комфорта и погружать в хаос. Чан смотрел на него с мрачной усмешкой, глаза блестели чем-то, что Чонин не мог определить. Это была смесь раздражения и жестокого наслаждения. — Ты знаешь, почему я попросил тебя прийти сюда? — спросил Чан, делая шаг вперёд. Его голос был тихим, но от него веяло холодом. Чонин не ответил. Ему казалось, что любая попытка сказать хоть что-то приведёт к чему-то ещё худшему. Чан медленно провёл рукой по своему лицу, словно пытаясь унять внутреннюю бурю. — Ты меня разочаровываешь, Чонин, — сказал он. — Я думал, что ты можешь стать лучше, сильнее... Но ты остаёшься таким же жалким. Чонин почувствовал, как земля под ногами уходит. Сердце билось так быстро, что он слышал его в ушах. — Скажи мне, ты вообще понимаешь, что значит быть со мной? — продолжил Чан, его голос становился всё холоднее. Он сделал ещё шаг вперёд, теперь стоя так близко, что Чонин мог почувствовать его дыхание. — Ответь мне, — резко приказал он. — Я… Я стараюсь, — прошептал Чонин, но голос его дрожал. Эти слова только разозлили Чана. Его рука резко взметнулась вверх, и ладонь с громким хлопком обрушилась на щёку Чонина. От удара голова Чонина дёрнулась в сторону, а вкус крови наполнил рот. — Старайся лучше, — прошипел Чан. Но на этом он не остановился. Его руки схватили Чонина за ворот футболки, рывком прижав его к стене. Вторая рука ударила его в ребра. Боль была острой, как нож. — Ты даже стоять не можешь нормально! — усмехнулся Чан, наблюдая, как Чонин пытается удержать равновесие. Ещё один удар пришёлся в живот, заставив Чонина согнуться. Он с трудом удерживал себя от падения, но не мог смотреть в глаза Чану. — Смотри на меня! — резко приказал Чан, схватив его за подбородок и заставив поднять голову. Глаза Чана блестели, но это был блеск, от которого хотелось бежать. — Ты хочешь быть моим? — спросил он, приближая своё лицо так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Тогда выдержи это. Каждое слово Чана било сильнее, чем его кулаки. Боль физическая уже почти не чувствовалась — она смешивалась с разрывающим изнутри ощущением беспомощности. — Ты мой, Чонин, — сказал Чан тихо, с лёгкой усмешкой. — И я буду делать с тобой всё, что захочу. Чонин почувствовал, как что-то внутри него рушится. Всё, что осталось от его личности, исчезло в этой комнате, растворившись в холодных словах и жестоких ударах. — Ты же любишь меня, да, малыш?— Старший говорил шёпотом в самые губы. — Да, люблю..— И Чонин не врал, он любил.