Учитель танцев

— Шицзе Юань сегодня вечером была самой красивой! — произносит Бинхэ, подготавливая себе место для сна в комнате учителя на небольшом диванчике (в этом действии есть предвосхищение претензии на место в кровати наставника, стоит признать). Цинцю, с скрупулезностью педанта протирающий махровым полотенцем свои мокрые после душа длинные волосы, показательно молчит в ответ на такие речи, совершенно не желая поддерживать дальнейший разговор. — Никто в мире не умеет танцевать лучше, чем моя шицзе Юань, — продолжает меж тем Ло, в молчании наставника найдя одобрение своим словам. — Шицзе самая лучшая!.. — Ты закончил? — сухо осведомляется Шэнь, одаряя ученика убийственным взглядом. — Шицзунь, а можно расчесать ваши волосы перед сном?.. Это очень неловкая ситуация для обеих сторон. Шэнь Цинцю сидит в позе лотоса, сложив свои изящные ладони на грудь, в чем-то имитируя позу покойника, в то время как Бинхэ за его спиной тщательно расчесывает немного влажные волосы, вливая в расческу немного (это он думает, что немного, ага, как же!) духовной энергии, чтобы мокрые пряди постепенно высыхали. Признаться, в такие минуты лорд Цинцзин особенно завидует представительницам прекрасного пола, потому что… чёрт, с какой попытки вы определите, что женщина возбуждена, не обладая слишком чутким обонянием? — Учитель, Ло не слишком резок? Вам не больно? Если больно, вы только скажите, — щебечет за спиной мальчишка, поразительно слепой в своей невинности, делая страдания Цинцю ещё более невыносимыми.  — Всё… в порядке, — цедит Шэнь, большую часть своей концентрации направляя сейчас на то, чтобы утихомирить взбушевавшуюся в венах кровь. В самом деле, сколько ему лет, чтобы так легко потерять контроль? Что самое удивительное, этот белый лотос с лёгкостью верит словам наставника, словно всё, что этот Шэнь глаголет в самом деле есть истина в последней инстанции. Продолжая перебирать чернильно-чёрные пряди, Бинхэ в конечном итоге их высушивает. Засим принимается плести незатейливую косу на французский манер (единственное, что Ло может сделать по-французски, не считая приготовления блюд французской кухни). Цинцю забывает, как дышать. До боли прикусывает внутреннюю сторону щеки, пока привкус железа и крови не наполнит рот. Нежные прикосновения мозолистых тонких пальцев юноши… это слишком… неподобающе. — Больше так не делай, — произносит в конце-концов Шэнь, когда ученик завершает работу. Во взгляде паренька читается непонимание: — Шицзуню… не понравилось, как заплёл этот Ло? Ло исправит, если нужно. Я… Мягкая ладонь ложится на губы юноши, лишая возможности завершить фразу. — Бинхэ, — с лёгким укором произносит Цинцю. — Мне понравилось.  Глаза мальчишки в ответ на такие слова распахиваются шире, но Ло всё ещё ждёт завершения фразы. — Но я бы хотел, чтобы ты сам хорошенько подумал о событиях сегодняшнего дня… и вечера… — продолжает Шэнь. — Юность нередко идёт рука об руку с безрассудством, однако твой шицзунь желает уберечь тебя от возможных ошибок. Ошибок? О чём вообще учитель сейчас говорит? Какие такие ошибки? Разве есть что-то зазорное в желании сделать приятно своему учителю? Разве есть что-то неправильное в восхищении кумиром, в любви к идеалу человеческих качеств, к человеку, заменившему тебе однажды целый мир, равнодушный к твоим страданиям?.. Но ладонь всё ещё лежит на его губах, поэтому… Поэтому Бинхэ совершает самый идиотский поступок, который только можно совершить: слегка приоткрывает рот и проводит языком по мягкости чужой кожи. Кончики ушей Цинцю едва заметно краснеют. Это… это неловкость, возведённая в абсолют. Цзао гао, даже юность этого Шэня не была такой бурной, как эти годы наставничества, когда его тело уже достигло такого состояния, чтобы оставаться вечно молодым, а разум без лишних потерь пережил кризисные годы горячности молодых лет, обретя зрелость человека, немало повидавшего в своей жизни. Потому что… потому что, разве можно смутить ещё больше истинное олицетворение целомудренности, в своей жизни даже не целовавшего никого ни разу? Разве… — Бинхэ, разве ты не собирался идти спать? — довольно резко уточняет Цинцю, убирая, наконец ладонь от чужого рта. — Но учитель! — вызывает к его состраданию мальчишка. — Пожалуйста, позвольте этому ученику позаботиться о вас… — Нет, — расставляет все точки над «и» Цинцю, слегка отодвигаясь на постели. — Ты уже постелил себе на диване. Спокойной ночи. И что-то такое отражается на дне зрачков мечника Сюя, чтобы Бинхэ с первой попытки понял намёк и прекратил уже свои глупые препирательства. — Хорошо, — покладисто произносит мальчишка, направляясь в сторону дивана. — Спокойной ночи, шицзунь… — и прибавляет, понизив тон: — всё равно ни земля, ни небо не помешают мне в этой жизни позаботиться о вас. — О себе сначала позаботься, тупица, — так же тихо отвечает ему Цинцю, уже почти приведший в порядок течение ци по своим меридианам. И на этом их вечерние беседы завершаются.