121/145

Он стоит, задрав голову, и смотрит на дым. Ему кажется, что горит его собственная голова, где-то у виска, и чёрный ядовитый дым ползёт вниз по горлу, удушливо и неумолимо. Костя тушит и выбрасывает сигарету на асфальт. Его колотит. Дым из горла никуда не уходит. Он снова поднимает глаза. На закатном небе клубится чёрное, на тонком стане Останкинской башни — рыжие сполохи, такие же огненные, как закат, только смертельные, в отличие от. Закат. Её закат. Его закат. — Тридцать, — шепчет Костя одними губами, вздрагивая. — Что Вы сказали, Константин Львович? — тихо и обеспокоенно говорит кто-то рядом с ним: он даже не смотрит, кто. — Ничего, — мотает головой Эрнст. Когда рыжий закат превращается в бордовое мрачное полотно, огненные сполохи ещё сильнее выделяются на фоне темноты. — Пятьдесят… один, — шепчет Костя, бледный как полотно. В темноте этого никто не видит, а в шуме — не слышит. Он отдал свой кабинет под пожарный штаб, отдал сердце и душу той единственной, что сейчас умирает в огне, и несет свой пост там, где должен его нести. Маленькая незаметная фигурка у подножия — так близко, как не пускают никого другого, кроме пожарных. Ему — можно, потому что кто посмеет его остановить? Он знает, что там погибли люди. Официально они всё ещё пропавшие без вести, но он точно знает, что нет. Она ему сказала. Прокричала шёпотом, который слышит только он. Она кричала, что не может их удержать, что ей слишком больно, и нет сил. Она просила у него прощения за то, что не смогла их спасти. Он простил и отпустил. Он не был бы собой, если бы не умел отпускать. Но её отпустить он не может. — Восемьдесят, — хрипит Костя и сжимает зубы до того, что они хрустят. Небо черно как смоль, и пахнет дымом. Восток начинает загораться рассветом, — Восемьдесят один… — ему хочется плакать, но слёз нет, сухо в горле и в глазах, и даже ладони — холодны и сухи. — Половина несущих тросов вышла из строя, — приходят к нему с отчётом. — Больше, — неслышно отвечает он и зажмуривается. Он чувствует и считает каждый лопнувший трос — разрывы отзываются невыносимым гулом у него внутри. Он чувствует, как слегка клонится вбок, поднимает голову и видит, как обессиленно начинает клониться вбок её шпиль. — Вам плохо? — спрашивают его обеспокоенно. — Делайте свою работу, — грохочет он в ответ. — Спасите её, — добавляет он вслед неслышным шёпотом. — Константин Львович, может Вам… — верный охранник и помощник стоит рядом, и Костя чувствует, что тот готов его подхватить, если что, но под недвусмысленным взглядом осекается и отходит на шаг назад. — …может Вам… поспать? — несмотря ни на что, заканчивает он фразу. — Светает уже. Косте в первый момент хочется его уничтожить и растереть в пыль, потом — обнять и разрыдаться на плече, но вместо этого он снова поднимает голову к ней. — Спи, — шепчет она больным хрипом ему в ответ. — Ты человек… тебе… нужно, — ему даже кажется, что в этом хрипе прорезается горькая улыбка. — Я буду рядом, — говорит он беззвучно, но в его голове собственный голос звучит гулом. — Ты всегда рядом, — успокаивающе отвечает она. — Даже во сне. — Я посплю в машине, — после долгой паузы поворачивает он голову к помощнику. — Здесь сейчас нельзя парковаться, — виновато ёжится тот. «Мне — можно. Мне нужно!» — хочет заорать Эрнст в ответ, но выдыхает медленно весь набранный в лёгкие дым. — Значит, встанем максимально недалеко, где можно, — спокойно говорит он вместо этого. Он падает на заднее сидение и отключается почти мгновенно от усталости и переживаний. На улице уже почти рассвело. «Ты всегда рядом, даже во сне», — звучит в ушах её голос, и он, не выдержав, пулей вылетает из машины и бежит обратно к ней. Только ноги почему-то будто бы не касаются асфальта. Костя оборачивается и понимает, что это сон. Обычно ему не снятся сны, но она ему сейчас зачем-то его дарит. И он осознаёт, что можно не бежать. Можно подойти и наконец быть рядом. Каждый его шаг — длиннее предыдущего. Верхушки деревьев остаются далеко внизу, и вот, ещё три… два, один шаг — и он обнимает её и слушает, как она дышит тяжело. Её горящее оплавленное нутро соединяется с его внутренностью и неумолимо прожигает в нём дыру. Ему больно, но он терпит, потому что знает, что ей — больнее. — Я здесь. Я обещал быть рядом, — шепчет он, боясь коснуться её как-то неловко и сделать ещё хуже. — Больно, — шепчет она всего одно слово, и он снова слышит, как рвутся стальные канаты у неё внутри. Время во сне идёт совсем иначе. Сто. Сто пять. Сто четырнадцать. Сто девятнадцать. Они оба знают, что это — предел. Она не рассказывала ему об этом, они просто знают. Оба. Он неровно выдыхает и поднимает глаза к небу. Он знает цену времени. — Двадцать шесть, — шепчет он. — Я отдаю двадцать шесть месяцев за двадцать шесть стальных тросов. Небо молчит. Цена велика, но недостаточна. Нагретые канаты дрожат предательски. Сто двадцать. Остаётся двадцать пять. — Пятьдесят, — говорит Костя. — По два месяца за один. Кажется пошлым в такой момент торговаться, но это — жизнь. Его жизнь. Сто двадцать один. Он почти не слышит её дыхания. Он понимает, что это последняя ставка. — Девяносто! Шесть! — кричит он. — Я отдаю восемь лет своей жизни за двадцать четыре стальных троса. Неудержимо текут, наконец, слёзы, падая с подбородка крупными каплями. Огонь в груди будто бы затихает — может быть, его гасят те самые капли, стекая по её хрупкому выгоревшему телу. С огнём затихает и дрожь. Костю кто-то трогает за плечо и он просыпается в машине. — Пожар локализован, — говорят ему. — А Вас… уже потеряли… — Пусть не теряют, — задумчиво говорит Эрнст единственное, что приходит в голову. — Не теряйте. Нельзя потерять. Он смотрит на башню и понимает, что его жертва принята. Он улыбается горько. Нельзя потерять.