Разве не было бы мило умереть вот так?

Рензо провел всю жизнь в тени кого-то более великого, на которого возлагались ожидания, которые он никогда не ставил для себя и никогда не просил. Временами он пытался бороться против них, но его возражения всегда оставались неуслышанными, а его отчаяние оставалось неувиденным. Когда он понял, что это просто было судьбой, в которой он был заперт, его окутали туман принятия вместе с маской равнодушия. Он решил скрывать нежность своего сердца. В конце концов, истины не были достойны разделения с теми, кто не слушал. Вместо этого, он начал врать, и, боже, это получалось легко. Рензо врал о том, что ему нравилось и не нравилось, о надеждах и страхах, что злило его, что приносило ему радость. Он флиртовал с девушками, к которым не испытывал интереса, только потому что возникшее к нему внимание заставляло его улыбаться немного шире. Он пропускал уроки и читал то, что пропускал, неувиденный и сам, но нарочно проваливал тесты, несмотря на то, что знал правильные ответы. А когда отец и братья начали тренировать его, с горой намерений и ожиданий, он ощутил прилив горькой мстительности, что заставил его действовать — он вынуждал их бить его, давил на них, чтобы они давили на него, и он никогда, никогда не позволял себе соответствовать, находя комфорт в том, что они разочаровывались в нем так же, как он разочаровывался в них. Но вишенкой на торте стал момент, когда Мефисто постучал в их дверь. Одним махом отец подарил Рензо один момент счастья — если он мог так называться. Он даровал ему сияющую улыбку, уверенную, и несмотря на опасность, что этот выбор означал для него, он не чувствовал страха. — Это моя специальность, — он сказал им, решив, что поделиться этой истиной на этот раз не повредит. Честно говоря, становление шпионом ощущалось глотком воздуха. Это было игрой, с которой он был знаком, испытывал комфорт. Для него мир уже был игрой и он считал себя и единственным артистом и единственной публикой. Но даже так, существовала часть его сердца, что тихо, предательски повторяла: Посмотрите на меня, Посмотрите на меня- Посмотрите на меня. Он заглушил его и не позволял им видеть. В чем смысл? Даже если бы они наконец заметили его настоящие чувства, что бы сделали? Чем бы это ни было, было бы слишком поздно. Так что Рензо продолжал играть. Это было тем, что он знал лучше всего. И если со временем в его сердце накопится море горечи, Рензо просто позволит себе утонуть и напомнит себе, что он уже умеет жить без дыхания. И всё же, иногда сквозь его стены просачивался намек на искреннюю злость. В такие моменты Рензо не мог не размышлять, почему сила Ямантаки истощает его энергию, но ничего не дает? Чего бы он только не отдал, чтобы вырезать собственную душу, заглушить сердце, забыть о тенях, затаившихся в нем. Когда он оставил друзей позади, он лукаво, холодно и собранно улыбнулся им, но под его языком покоился яд, а между зубами — стекло. В его груди пузырился хрупкий, словно кислота, смех, когда он махал Рюджи на прощание, когда он говорил себе не смотреть на Конекомару. (Теперь они увидели? Часть его гадала. Им тоже больно?) Это не имело значения. Он ушёл из этой жизни в новую. У него была собственная цель и путь, по которому он стремился идти, каким бы опасным он ни был. «Нет, нет», Рензо подумал с фальшивой улыбкой, повторяя мантру иллюминаторов. «На самом деле я боюсь смерти», он сказал себе, потому что никому не клялся в верности. (Но слишком часто, в доли мгновений он позволял себе вздох уязвимости, он знал: его избитое сердце примет смерть, словно она была свободой.)