Разговоры по пути домой

Шираюки была странной девушкой. Активной, взбалмошной, слишком дружелюбной и шумной. Полная противоположность Зена. Возможно, именно поэтому, она ему не нравилась, несмотря на все ее попытки сблизится с ним. Вистериа искренне не понимал, почему из всего класса, состоящего из двадцати восьми человек, Шираюки цеплялась именно к нему. Он был новеньким в школе. Перевелся из другого учебного заведения в сентябре, надеясь остаться незамеченным бледным пятном в новых кругах знакомств, но нет. С первых же дней, Шираюки обратила на него своего внимание и вот уже пару недель не давала ему прохода. Хотя, странно было думать о том, что именно его она оставит в покое, когда Амбервиль общалась с каждым в этом классе. За исключением, разве что, девочки Тору, которая ее обижала. Ито, периодически они перебрасывались парой слов, как будто и не было между ними никакой вражды.

Сентябрь.

— Будешь булочку? И вот опять. Зен остался в классе один, пока остальные ушли на обед в столовую. Хотел побыть наедине со своими мыслями, но, разве с этой чокнутой можно было рассчитывать на спокойствие? Она липла к нему по любому поводу. Хотя, и без повода тоже. — Не буду. Все, чего Вистериа сейчас хотел — вздремнуть, пока не вернулись его шумные одноклассники. В свои семнадцать лет, ничего особо его не интересовало. Привлекал разве что, сон, и игра на электрогитаре, подаренной матерью на прошлый день рождения. Подарок был слишком ценным, учитывая ледяные взаимоотношения в кругу их семьи. Но, музыкального инструмента при нем не наблюдалось в настоящий момент времени, следовательно, поэтому он и отдал предпочтение сну. Вернее, хотел бы отдать предпочтение сну, но, выразительный взгляд оливковых глаз глядел на него впритык, несколько смущая. — Она с грушей. — Не унималась Шираюки, сидя на соседнем стуле. Она наклонилась к нему корпусом, практически касаясь кончиком носа его щеки и говорила тихо, будто делилась с ним своими секретами. — Терпеть не могу грушу. — Насупился Зен, подаваясь назад, вот только, сильно увеличить между ними дистанцию не удалось. Спина его практически сразу уперлась в стену. С такого расстояния ему удалось отчетливо почувствовать сладкий аромат исходивший от коротких рыжих волос, едва достающих до плеч, забавно вьющихся волночками. От Шираюки пахло жженым сахаром и карамелью. Подстать ее образу. Такой же несуразный. — У меня есть еще с вишней. — Нерастерявшись, из-за спины протянула руку Амбервиль, зажав пальцами розовую упаковку с нарисованными на ней ало-малиновыми ягодами. — Моя любимая. Очень вкусная. — Ты отстанешь от меня, если я ее съем? Стоило ему сказать это, как ее глаза ярко просияли. Напряженные черты лица мигом преобразились, выдавая ее довольную мордашку. Она быстро закивала головой, протягивая ему злочастную булочку. Волночки ее волос забавно качнулись, ниспадая на лоб. — Эта с грушей. — Оценивающе оглядел зеленую упаковку с ненавистным фруктом на ней, Зен, покачав головой. Неловко ойкнув, Шираюки мигом поменяли булочки местами, пристально наблюдая за тем, как Вистериа открывает свою упаковку пробуя угощение на вкус. — Когда ты так пялишься, мне кусок в горло не лезет. — Предупредил ее Зен, заставляя Шираюки податься назад. — Или ты мне яда в нее подсыпала? — Что? — Воспринимая его слова буквально, Амбервиль пересела на другой стул, выстраивая между ними дистанцию. Она прижала ладошки к груди, смотря на него разочарованно. — Нет конечно! — Она насупилась, надула губки показывая свою обиду. Зен несколько растерялся, замечая такую ее реакцию на собственные слова. Не уж то она шуток не понимает? Шираюки как-то странно затихла, после чего резко поднялась на ноги, и ушла, обронив свою, нераспакованную булочку на чужой стул. Это произошло так быстро, что Зен не успел осознать, что случилось. Он же просто пошутил, так почему она так отреагировала? Впрочем, его это не слишком волновало. Может, хотя бы после этого она действительно отстанет от него? Ну, конечно, нет. Глупо было об этом думать. Шираюки настигла его следующим вечером, на полуразрушенной часовне, расположившейся на заброшенном пустыре недалеко от школы. Зен тихо сидел на самом краю, наблюдая за закатом, наслаждаясь долгожданным покоем в их шумном городе. Подобные моменты восполняли его вдохновением, для написания мелодий, которые впоследствии он воспроизводил, играя на своей электрогитаре. Да вот только, насладится зрелищем в тишине ему довелось совершенно не долго. Спустя какой-то незначительный отрезок времени откуда-то снизу послышалось кряхтение. Зен недовольно посмотрел вниз, замечая копну рыжих волос. Опять. Шираюки, совершенно неумело карабкалась по обломкам часовни, стараясь добраться до него. Получалось у нее, мягко говоря, не очень, а потому, заметив его удивленный взгляд топазовых глаз, она поспешила попросить помощи. — Дай руку. — Прокряхтела Амбервиль, еле переставляя ноги, отталкиваясь ими о каменные обломки. — Пожалуйста. Зен обездвижено продолжил наблюдать за ней, гадая, через сколько она наконец сдаться и забросит эту, явно провальную затею, но спустя пару долгих минут, она все-таки смогла забраться к нему, тяжело дыша и что-то невнятно бормоча. — Фух, — Рвано глотая ртом воздухом, Амбервиль отряхнула штаны и подползла кнему. — Ты обещала отстать от меня. — Напомнил их вчерашний диалог Зен, возвращая взгляд к потемневшей линии горизонта. — За булочку. Шираюки растерянно поглядела на него, но ничего не ответила. Молча подползла к нему ближе, и свесила ноги, резко вжимаясь в каменную колонну всем весом. — Ты чего? — Светлые брови удивленно изогнулись. Вопрос сорвался с уст машинально, потому, как он не хотел его задавать. Мало ли, чего учудит эта сумасшедшая. — Высоты боюсь. — Не своим голосом произнесла Шираюки, жмурясь. Она обняла колонну своими озябшими пальчиками, будто та была ее единственным спасением. — Зачем тогда лезла сюда? — Пытаясь уловить логическую цепочку, спросил Зен. Личность Амбервиль все еще оставалась полнейшей загадкой для него. И чем больше он узнавал ее, против своей воли, тем больше у него появлялось к ней вопросов. Шираюки ничего ему не сказала. Лишь поувереннее села, на каменной плите, старательно делая вид, что ей все равно, продолжая обнимать руками колонну, чтобы не упасть. Высота второго этажа пугала ее не меньше высоты птичьего полета. И несмотря на это, Шираюки умудрялась болтать ногами. Ну действительно, сумасшедшая. — Хотела поздороваться. — Спустя какое-то время, окутывающее их кромешной тишиной, сказала Шираюки. Зен лишь хмыкнул ей в ответ, продолжая лицезреть последние лучи закатного солнца. Аромат жженого сахара неожиданно ударил в нос, заставляя Вистериа повернуть в ее сторону голову. Опять этот странный запах. Взъерошенные волосы забавно топорщились во все стороны, кудрявя ее волосы еще больше. И чего она только пришла? Он думал, она обиделась на него, после вчерашней выходки. Уловив его взгляд, Шираюки тоже повернул голову в сторону, встречаясь с ним глазами. Ее уста мгновенно украсила улыбка, вводя тем самым Зена в ступор. Брови хмуро опустились к переносице. — Что? В ответ на его вопрос Амбервиль неожиданно расслабилась, улыбаясь еще шире. Сидя в полуметре от него, она продолжала болтать ногами, окончательно позабыв о собственном страхе. — Глаза у тебя красивые. — Воодушевленно произнесла Шираюки, будучи предельно откровенной с ним. — Как бескрайний океан. — Ты хоть раз вживую видела океан? — Самодовольно спросил Зен, отвечая колкостью на ее глупость. Эти ванильные высказывания из всяких девчачих книг его не вдохновляли. Он в целом не был фанатиком всей этой любовной, ванильной лирики. Единственное, что взывало в нем любовь — музыка, текущая у него буквально по венам. Пожалуй, ей он готов был уделять все свое время. — Нет. Но я очень бы этого хотела. — Замотала головой Шираюки. По ее реакции тяжело было сказать, что ей уже исполнилось шестнадцать. Она вела себя, как ребенок. По крайней мере рядом с ним. И это раздражало еще больше. — Хотя, думаю, никакой пейзаж, так или иначе не затмит твои топазовые глаза. Услышав ее слова, Зен в ту же секунду нахмурился, разворачиваясь лицом к скосу, чтобы слезть с часовни. Он ничего ей не объяснил, игнорируя потерянный взгляд, брошенный ему в спину, и, просто спрыгнул вниз, отчего-то чувствуя смущение. Совершенно неловкое и раздражающее. Настолько, что покраснели щеки, которые он поспешил спрятать руками. Шираюки что-то крикнула ему, но он грубо проигнорировал ее слова, спеша уйти оттуда как можно быстрее. И, таких прецедентов было много. Даже слишком, чтобы действовать ему на нервы. Только вот, Амбервиль продолжала приставать к нему, несмотря на то, что он публично динамил ее, проходя мимо, когда она останавливалась рядом с ним, чтобы что-то сказать, отказывал всем ее предложениям и пренебрегал ее помощью. Ее настырность и упорство раздражали. Он привык к одиночеству, и такое преследование слишком сильно выводило из зоны комфорта. И, Зен гадал над тем, когда же это закончится, и, что же ему еще нужно будет сделать, чтобы донести до Амбервиль, что она ему не интересна, совершенно не предполагая, что одним днем все свернет в другое русло. — Ты — Вистериа? — Парень, с волосами пшеничного цвета, дернул Зена за руку в углу опустевшего коридора, где свет ламп уже не горел и никого кроме их двоих не было. — Я. — Раздраженно выпалил Зен. Он не для того пошел к выходу через третий этаж, желая избежать встречи с Шираюки, чтобы угодить в лапы еще кому-то. — Что надо? — Скажи-ка мне, дорогой мой. — Наклонился к нему парень, возвышавшийся над ним на пол головы и, Зену довелось уловить нотки карамели от ворота его рубахи. Такие же, что и у Шираюки. — Ты, чего моей сестре козни строишь? — Чего? — Поморщился Зен, не особо разбираясь в происходящем. — Ты явно ошибся. — Шираюки слишком много о тебе говорит. Сложно ошибиться. И вот опять она. Преследует его, даже через других людей. Даже на расстоянии. Теперь, брат ее будет его преследовать? — Я ей ничего не делал. — Фыркнул Зен, вырывая свою руку из хватки безымянного парня. Шираюки не упоминала о том, что у нее есть брат. Или упоминала, а он ее просто не слушал. — В этом и проблема. — Парень выпрямился, пряча руки в карманы своих школьных брюк. — Не слишком ли ты резок по отношению к ней? — Понятия не имею, о чем ты. — О, — Воспрял духом парень, облокачиваясь спиной о стену. — Так я тебе расскажу. Пару дней назад она пришла домой и отказалась от ужина, после этого Шираюки вернулась с разбитыми коленями и локтями, упав с часовни, а вчера весь вечер прорыдала, когда ты оттолкнул ее на лестнице. Не думаешь, что такое отношение к даме, немного жестокое? — Изогнул брови юноша, впритык смотря на Зена. — Я просил ее не приставать ко мне. Не моя проблема, если она не понимает. — Фыркнул Вистериа. Он, между тем, уже опаздывал на кружок по музыке. — Не думал, что ты такой. — Ехидно усмехнулся парень. — Какой «такой»? — Откровенно начал злиться Зен. И почему он только должен терпеть все это? — Идиот. — Честно ответил парень. — Шираюки по уши влюблена в тебя. Всячески пытается добиться твоего расположения, а ты, вместо того, чтобы мягко с ней обо всем поговорить, ведёшь себя, как козел. — Повторюсь, ее влюбленность — не моя проблема. — Отвернул голову в сторону Зен. Конечно, ее влюбленность была очевидной. Но он то тут причем — Значит так. — Устав церемониться, парень ударил Зена по плечу, припечатывая к стене, и, оглянувшись по сторонам, дабы избежать наличие лишних глаз, грубо продолжил. — Знаю, что ты не в восторге от всего этого, но я прошу тебя подыграть ей. Я и сам против этого, но Шираюки слишком на тебе помешана. Поэтому прошу тебя пару месяцев побыть ее парнем. Ответь ей взаимностью, подыграй, где нужно, а там, в середине февраля она улетит к отцу, на обучение и успокоиться. Ей не до тебя будет. — Что? — Оторопело слушал его Зен, до последнего не веря, что все это реально происходит. Они что, в каком-то дешевом романе, чтобы кто-либо ему предлагал подобное? — С чего бы мне подобным заниматься? — Я тебя, как хорошего человека прошу. — Вновь склонился к нему ближе парень, глядя зелеными глазами Зену в самую душу. Такими же зелеными, как у Шираюки. — Тебе же самому проще будет, если ответишь ей взаимностью. Ее заинтересованность спадет и она не будет так бегать за тобой. А, через месяц другой, гляди, она и совсем отойдет. Если ты выполнишь мою просьбу, я попрошу преподов по истории и математике разрешить тебе прогуливать уроки из-за репетиций и поставить тебе экзамен автоматом, в конце года. Ты же, вроде, с ума от музыки сходишь. — Выдвинул условия парень, После затянувшейся паузы. — Шираюки рассказывала. — Объяснил блондин, видя замешательтсво в глазах собеседника. — Зачем тебе это? — Не мог понять мотива его предложения Зен. Все это, больше походило на глупый розыгрыш. Кто в трезвом уме будет предлагать кому-то стать фальшивым любовником для кого-то из родных? — Шираюки — моя сестра. Не могу же я постоянно видеть ее грустные глаза. — Не слишком уж убедительно добавил парень. — Особенно, когда она страдает из-за такого… — Я понял. — Оборвал его на середине предложения Зен, здраво оценивая ситуацию. Его старший брат никогда бы не сделал чего-то подобного ради него. У них с Изаной отношения были, буквально, никакие. Они толком не общались, не интересовались жизнями друг друга, ни, когда жили все в одном доме, ни после того, как Изана переехал, уж тем более. С родителями отношения были такими же. Мать, после развода с отцом, совершенно забыла о существовании детей, бросая их на произвол судьбы, а сам отец переехал в другой город, не оставив после себя никаких следов, стерев свое существование в их семейном кругу. Так, что Зен не знал любви. Ни родительской, ни братской, ни какой-либо еще. Он вообще в нее не верил. Не понимал, как люди могут любить кого-то. Как кто-то мог быть зависим от другого? Он не умел испытывать любовь. Попросту не знал, как это. Ведь даже в его семье этой самой любви не было. Возможно, именно поэтому эмоции на его лице были атрофированы. Зен был безэмоциональным. Мимикой не выражал никаких чувств. От этого, в младших классах дети боялись его, так что, с тех самых пор у него и друзей то не было. Единственной отдушиной была музыка. Игра на гитаре успокаивала и восполняла в нем силы. Только и всего. — Ну так? — Вернул себе его внимание парень, щелкнув пальцем у его висков. — Хорошо. — Зен согласился только из-за репетиций. Это был его шанс. Шанс, посвятить большую часть своего времени любимому делу, которое в дальнейшем, возможно, станет делом всей его жизни. При других обстоятельствах, никакие бы предложения не смогли бы его убедить. — С тобой приятно иметь дело. — Похлопал его по плечу парень, довольствуясь тому, что уговаривать долго не пришлось. — С педагодами поговорю завтра. Тебе нужно будет, только выступать на ежемесячных дискотеках, и все, думаю. — У него везде были связи. Этот парень занимал должность главы совета и, договориться о чем-то с педагогами не составляло для него труда. В рамках дозволенности, естественно. Зен кивнул головой, и, намеревался уже было уйти, но парень схватил его за плечо, разворачивая обратно к себе лицом. — И смотри. Если я еще хоть что-нибудь услышу от сестры про тебя, такого, о чем мы не договаривались, ты на своей гитаре играть не сможешь уже никогда, ясно? — Ясно. — Грубо ответил Зен. Может, ему стоило бы просто подать на этого парня в полицию? — И еще. — Протянул ему руку парень, снова оглянувшись по сторонам. — Меня, Такуми зовут. Ну так, на всякий случай. И, не спрашивай у Шираюки про переезд. У них с отцом отношения так себе, поэтому, она не любит думать об этом. Понял? Зен пожал его руку лишь из вежливости. На самом же деле, ему хотелось ударить этого парня по локтю и донести на него кому-нибудь за угрозы, однако, цена за его любовь к искусству была заманчивой и не слишком большой. Грех было отказываться. Правда, актер из него, некудышний. А любить… Любить он не умеет. И все же, цена слишком сладка, чтобы он не справился с чем-то подобным.

***

Всю ночь в своей квартире, которую снимала ему мать, Зен провел в размышлениях. Что ему нужно будет делать? И, нужно ли будет вообще делать хоть что-то, учитывая напор Шираюки? Он привык быть один, не распространяя свои чувства на других. Грубый и отстраненный. В любом случае, первым этапом исполнения его обещания стала мягкость. Зен постарался абстрагироваться. По началу он по-прежнему был холоден к любым проявлениям Шираюки, но спустя неделю, как будто бы привык к этой ее напористости, или, стал более снисходительным к ней. Особенно, когда его спокойно отпустили на репетицию в музыкальную школу, куда он бегал тайком от матери, беспокоившейся его успеваемостью. Для Харуто его оценки имели большую ценность. Она часто ругала сыновей за это, гонясь за каким-то болезненным перфекционизмом в учебной сфере деятельности. Зен стал реагировать на Шираюки, будто все так и должно было быть. Словно, Амбервиль и должна была обедать с ним за одним столом, безудержно рассказывая обо всем на свете, несмотря на то, что ему ее истории были неинтересны; должна была делиться забытыми учебниками, хотя он не нуждался в ее помощи; должна была догонять его по утрам, когда замечала на дороге у школы; должна была угощать разными вкусностями; должна была слушать вместе с ним музыку на переменах, забираясь на крышу и еще много чего. Конечно, первая его попытка стать к ней снисходительнее ввела Шираюки в ступор. Она даже проверила у него температуру, после чего он захотел сразу же от нее уйти. Не привык он к подобным выходкам и не знал, как к ним относится. Но, в дальнейшем, Шираюки приняла все, как должное, вероятно радуясь тому, что спустя десятка неудач, ей все же удалось добиться его расположения. А он, неустанно держал в голове, что все это, не ее заслуга. До первого переломного момента. Им стало банальное прикосновение ее рук к его волосам. После уроков, в перерыве до начала кружка по вокалу в самой школе, куда его без согласия запихнул педагог по музыке, Зен сидел на площадке расположившейся на заднем дворе. Он слушал любимые песни в наушниках, и не слышал, что происходит вокруг. Следил за тем, как с деревьев падают листики, кружась в воздухе и прокручивал в голове звучавшую мелодию. Зен и сам не понял, как уснул. Слишком замотался в повседневной рутине игнорируя сон. Он помнил только, что проснулся от чарующих прикосновений тонких пальцев к своим волосам. Шираюки нежно трепала его блондинистые пряди, заглядывая ему в глаза со стороны. Она смотрела на него с такой лаской, что в моменте даже стало неловко. Нормально ли, что он пользуется ее заботой? Но ведь, это не его прихоть. — Я тебя разбудила? Вообще-то, все именно так и было. Его сон всегда был поверхностным, так, что любое недомогание мгновенно пробуждало. — Нет. Почему-то, сказать правду он тогда не смог. Видел, как губы ее приподнимаются в улыбке и завороженно не мог отвести глаз, спросонья смотря на нее в упор. Прикосновения ее, стали ощущаться по-другому. Было в них, что-то такое, волшебное и чарующее, от чего Зен не хотел отказываться. Да и, никто раньше не трогал его волосы. Могла, разве что, мама потрепать его по голове, но это было редко и совсем по-другому. — У тебя уже закончились уроки? — Сам не понимая, зачем, спросил Вистериа. Это, было буквально единственным, что пришло ему в голову. — Да. Я уже шла домой. — Шираюки склонилась к нему из-за спины, практически соприкасаясь с ним щеками. Слишком близко. Настолько, что он мог в любую секунду задохнуться от сладкого аромата ее коротких волос. — А что? Зен насупился, стараясь здраво взвесить все свои мысли, разом заполонившие его и без того загруженную голову. — Думал, проводить тебя, но если ты… — Я могу подождать! — Не дослушав его до конца, чуть ли не крикнула Шираюки, опуская пальцы на его плечо, не сильно сжимая. — Займусь домашкой, как раз успею все сделать к моменту окончания твоего кружка. Глаза ее сияли предвкушением. Смотря в них, Зен искренне пытался разгадать суть ее такой реакции. Разве он предложил что-то сверъестесвенное? Отыскав Шираюки в кабинете математики, Зен забрал ее рюкзак, и под быстрый лепет очередных историй, пролетавших мимо его ушей, отправился следом за ней, изредка поддерживая разговор, чтобы не идти в гнетущей тишине, когда она затихала. С того момента подобные встречи стали чаще. И теплее. Шираюки была такой счастливой, гуляя с ним после школы. Постоянно держала его за руку, будто бы, он мог убежать от нее, как только соприкосновения их мизинцев разорвалось бы. Щипала его за бока, подбегая в тихую к нему из-за спины, чтобы напугать. Кусала за ладони, вводя Зена в ступор всякий раз, как только на его коже вспыхивали алые пятнышки от ее зубов. Гладила по щекам, умышленно заставляя смотреть в глаза. По началу Зен не понимал, как относится ко всему этому. Шираюки — максимально странная девчонка, с глупыми замашками, вызывающая у него скрытое чувство отторжения, позволяла себе такие вольности, к которым Зен не был готов. Они были ему чужды и он даже не подозревал, что кто-то делает нечто подобное в отношениях. Зену ведь никогда не нравились гиперактивные, шумные люди, в то время, как Амбервиль, именно такой и являлась. Хотя, ему в целом не нравились люди. Вистериа даже подумывал над тем, чтобы отказаться от собственного обещания и поговорить с Такуми об этом (потому как собственная реакция на Шираюки вызывала в нем сожаление — он ведь врал ей), но, почему-то не смог. То ли перспектива в направлении музыки слишком держала его, то ли что-то другое. Что-то такое, что он не мог разобрать. Пока все стремительно не перевернулось в один миг.

Октябрь.

После уроков Зен выловил Шираюки в толпе учениеков и, взяв за запястье, повел в сторону их привычного маршрута до ее дома, куда уже привык ее провожать. Он шел очень быстро, решив раз и навсегда отвязаться от этой несносной девчонки и вернуть себе былой покой в жизнь, отказавшись даже от своих, теперь уже, законных побегов на репетиции, а потому не позволил Шираюки сказать и единого слова, таща ее за собой. Вистериа злился, но не понимал на что. В грудной клетке все перемешалось в один комок несуразности, который позже еще и припечатало чем-то тяжелым. — Пришли. — Остановившись перед табличкой на заборе у ее дома, сказал Зен, намереваясь сразу же уйти, но Шираюки подалась вперед раньше, чем он сумел ступить и шагу, хватая его руку. — Чего? Он чувствовал, что должен бежать от нее как можно быстрее, но ноги приросли к асфальтированной дорожке, изувеченной десятком луж после дневного ливня. Ему нужно было уйти, пока не случилось что-то неизбежное. Что-то, что разделит его жизнь на «до» и «после». — Спасибо. — Как-то неловко произнесла Шираюки, опуская взгляд к мысам своих сапожек. Как маленькая девочка. И ее голос странным образом пленил его, еще больше блокируя движение тела. — Не за… — Вырвав руку из ее хватки, хотел было сказать Зен, но окончательно замер на половине предложения, одурманенный проникшим под кожу ароматом жженого сахара. Ее губы смущенно коснулись уголка его рта, и этот невинный жест разлетелся внутри Зена залпами ярких фейерверков, переворачивая все органы под реберной клеткой с ног на голову. — Ой. — Шираюки прижала ладошки к своему лицу, будто сама от себя не ожидала чего-то подобного. Глаза ее распахнулись в изумлении, после чего она машинально попятилась назад. — Наверное, не стоило. — Она поправила пальчиками свои рыжые прядки волос, пряча их за ухом. — Тебе ведь не очень нравится со мной возиться? — Шираюки неловко усмехнулась, ища разумное объяснение своим действиям. И эти слова стали для него ключивыми. Она все понимает. Отличный шанс, чтобы все закончить. Его лазурные глаза презрительно сощурились, глядя на нее, как на умалишенную. Раздражение в его организме взметнулось вверх, подталкивая Зена к тому, чтобы резко оттолкнуть ее от себя, однако вместо этого, он почему-то наоборот прижал ее к себе, хватая за локти, и, наклонив корпус чуть ниже, слился с Шираюки губами в поцелуе. Изгиб в изгиб. Голову пронзила сотня мыслей. Сердце в груди застучало быстро-быстро. Кончики пальцев онемели, а по венам растеклось приятное тепло, от которого на устах сама по себе расцвела улыбка. Неземные ощущения. Что-то такое, чего он никогда до этого не испытывал. И все в тот момент переменилось внутри него. Вернувшись домой, он не мог думать ни о чем другом. Перед глазами все стоял ее образ. Смущенные оливковые глаза, сиявшие в свете фонарного столба, приоткрытые губы, распухшие от того, как сильно он целовал ее, шумное дыхание и растрепавшиеся по сторонам, рыжие волночки волос. Она густо покраснела, тут же сорвавшись в дом, подальше от его заискивающего взгляда, а Зен и шагу ступить не мог еще какое-то время, от того, насколько громко ухало его сердце в грудной клетке. Неужели это… Нет. Зен тормозил подобную цепь размышления всякий раз, когда видел ее образ на обратной стороне закрытых век. Обременять себя чувствами он точно не станет. Это не симпатия. Шираюки абсолютно точно ему не нравится. Это всего лишь легкое помутнение его мозга. Всего лишь. Однако, это «легкое помутнение» отныне трепетало под ребрами всякий раз, когда Шираюки попадала в поле его зрения. Особенно сильно оно тревожило сознание Зена на следующий день, когда они с Амбервиль столкнулись у ворот школы. Она мягко улыбнулась ему, пальчиками обхватывая мизинец на его ладони, и повела за собой, а у него, в этот момент, внутри взорвался целый эмоциональный баллон, от которого он начал задыхаться. Зен думал о ней всю ночь, она снилась ему, не выходила из мыслей ранним утром, и, вот теперь она рядом с ним, держит его за руку, под видом сотни глаз ведет за собой в класс. И пахнет от нее по-прежнему жженым сахаром. Сильнее, чем карамелью. Уловив это, Зен решил, что хотел бы всегда чувствовать этот аромат. Слишком уж он пленил его. Настолько, что, будучи гордым и независимым хищником, он сам вошел в ее клетку. Конечно, он не признавал это. Делал вид, что в нем так взыграло чувство долга, перед Такуми, и что это точно не помешательство. Быть может, именно поэтому он остался ждать окончания литературного кружка сегодняшним днем, в котором состояла Шираюки, хотя обычно, во время несостыковок в их графиках, он уходил домой, где, на полочке, его ждала электрогитара. Увидев Зена в школьном дворе, оливковые глаза в неверии распахнулись, не сводя взгляда с его приближающейся фигуры. Даже Шираюки была в шоке от такого перфомансов, чего уж стоило говорить о нем самом. — Ты, меня ждешь? — С довольной улыбкой неловко спросила Шираюки, и, впервые эта улыбка пронзила его сердце огненной стрелой. Зен заговорщицки отвел взгляд к небу, после чего, достал из-за спины шуршащую упаковку, как это неоднократно делала она сама. — Булочку будешь? Шираюки от удивления едва ли не «ойкнула» в своей излюбленной манере, смотря на него так, будто он отнял часть ее работы. Иронично, но, формально, так и было. — А ты? Амбервиль протянула в ответ точно такую же упаковку булочки с вишней, запомнив, что он ее обожает. Вишню обожает. Не Шираюки. — Кто бы сомневался. — Театрально закатил глаза Зен, меняя сладости в их руках местами, для формальности. — Вот так. Шираюки в ответ его действиям лишь тихонечко посмеялась, благодарно касаясь пальчиками кожи его щеки, поглаживая. Тем вечером, Зен провожал Шираюки до дома, вновь довольствуясь ее бесконечными монологами, от чего-то ощущая, что слушать тихий лепет — приятно. Голос Шираюки плавно проникал в недра его организма, успокаивая бушующие океаны, которые никому еще не удавалось утихомирить. Он держал ее за руку, пересчитывая в уме тонкие девичьи пальчики, раз за разом, пока она то и дело сжимала его ладонь, от переизбытка собственных чувств. Зен находил это забавным и, в моменте, даже интимным. Друзей, как выяснилось, у Шираюки нет, что вызвало у Зена немой шок. Она хорошо общалась со всеми в школе, но за порог учебного заведения это общение не выходило. Разве что, ее брат был исключением. В остальном, они проводили время вне учебы лишь вдвоем. Они стали проводить больше времени. Каждое свое свободное окошечко Зен заполнял компанией Шираюки. При том, что вел он себя точно так же, как и всегда. Внешне — маска безэмоциональности, но внутри… Внутри у него цвели пышные букеты пионов от одной ее улыбки. Она болтала без умолку, при каждой их встрече, а он бесконечно рад был ее слушать. Видеть, как ее оливковые глаза сияют рядом с ним. Чувствовать тепло в переплетенных между собой, пальцев их рук, и ощущать этот дурманящий сахарный аромат. Целовать ее, изредка, в самые неожиданные моменты, когда она слишком увлечена рассуждениями вслух или занята фотографированием их прогулок на фронтальную камеру своего старенького телефона. Расчесывать пальцами ее непослушные рыжие волночки. Морщиться от многочисленных укусов ее острых зубов на коже, и кусать в ответ ее пухлые губы. Для Зена все это стало сказкой. Сказкой, в которой он лишь временный герой. Актер, который играет свою роль. Но, стоило признать, эта роль ему нравилась. Нравилось кутать Шираюки своим шарфом, когда эта дурочка выходила из дома в одной лишь легкой курточке. Нравилось носить ее на руках, когда она уставала бежать за ним, не поспевая своими короткими ножками за его широким шагом. Нравилось обрабатывать ее раны, полученные в ходе невнимательности или гиперактивности. Нравилось смотреть на нее и быть рядом. Сам того не понимая, Зен стал сентиментальнее. Волновался, когда Шираюки неожиданно пропадала, переживал, когда она забывала про приемы пищи, нервничал, когда она трудилась на износ, до головокружений или тошноты. Появилась нужда, постоянно быть рядом с ней. Держать между ними связь. Зен писал ей. По сто раз на дню. А она отвечала, легко и непринужденно. С любовью. Он чувствовал это. Но все еще скрывал, что испытывает к ней то же самое. Ведь, он не умеет любить. Не знает, что это такое и, как ее проявлять. Он жертвовал своим сном, лишь бы подольше подержать ту связь между ними, выстроенную расстоянием. При этом, Шираюки ничего не рассказывала о себе. Так, разве что поверхностные факты. О своем прошлом она не упоминала, сколько бы он им не интересовался. Она держала интригу. Хотела оставить за собой маленькую тайну. В то время, как Зен отвечал на все ее вопросы прямо. В своей квартире, куда иногда наведывалась мать, никому до Зена не было дела. Быть может, именно поэтому, он пытался закрыть зияющую дыру внутри этими переписками, всякий раз, когда возвращался в преисполненное холодом жилье, с натянутыми от напряжения взглядами родных, чтивших его своим редким присутсвием. Его семья давно была расколота. Каждый в ней существовал, как отдельное звено. От того по коже постоянно ползал холодок, а лица уже давно не отображали эмоций. Они были лишь фигурками на шахматной доске. И, Зен не хотел принимать Шираюки в ряды манекенов. Возможно, поэтому и отрицал свое влечение. Это лишь исполнение его обещания перед Такуми. Зен напоминал себе об этом каждый раз, когда его губы соприкосались с губами Шираюки. Изгиб в изгиб. Когда ее руки касались его шеи, а пальчики медленно зарывались в блондинистых волосах. Нежно и страстно одновременно. Когда он слишком сильно сжимал ее талию, соприкасаясь с ней языками. Когда внутри все сгарало дотла и возрождалось из пепла вновь. Когда голова шла кругом от одного только ее вида. Когда она слишком тесно прижималась к нему своим телом. Когда их сбившиеся дыхания переплетались между собой. Он не любил ее. Абсолютно точно. Просто не умеет любить. Лишь помогал ей делать уроки, оставаясь вместе с ней в школе допоздна, после провожая домой. Угощал ее шоколадными батончиками, которые она обожала. Стирал слезы с щек, когда она, не выдерживая давления окружающего мира, утыкаясь носом ему в грудь. Обнимал, когда это было необходимо ей. Слушал, как стучат их сердца в унисон. Улыбка ее звоном отбивалась о стенки его черепной коробки, будоража уснувших на дне его сознания бабочек. Девичий смех заставлял их бешено кружить под ребрами. А ее глаза… Он готов был тонуть в них все время. Он смотрел вместе с ней фильмы, которые нравились ей, не ему. Слушал музыку, которую она любила, не он. Потому, что все, что приходилось ей по душе, в его груди априори тоже отдавалось симпатией. Уголки его губ впервые дрогнули в улыбке, когда Шираюки уснула на его плече. Ее волосы водопадом струились по его телу, переполняя Зена ароматом карамели, с легкой примесью жженого сахара. Он научился улыбаться, впервые, за всю свою прожитую вечность. Благодаря ей. Шираюки стала его отдушиной. Его частичкой счастливого мира, где он мог быть самим собой, где он мог быть просто маленьким мальчиком, позволяя ей гладить себя по волосам. И сердце его разрывалось на части, всякий раз, когда она ладошками касалась его лица, потирая щеки фалангами больших пальцев, и тянулась к нему на носочках, чтобы поцеловать в нос, укусить или просто соприкоснуться с ним лбами. — Ну какие же у тебя мягкие щеки. — Пальцами оттягивая кожу на его лице, довольно шептала Шираюки, всякий раз, когда Зен в упор глядел на нее, глазами, в которых отражался целый мир, собранный в ее фигуре. — Когда ты так на меня смотришь, становишься похожим на суриката. — Суриката? — Он всегда удивлялся ее нестандартному мышлению. — Обычно людей сравнивают с котиками, зайчиками, лисятами, не знаю. С медвежатами там, в конце концов. — Ну вот, а ты — су-ри-кат. — Она убрала руками с его лба отросшую челку, осыпая открывшуюся часть лица поцелуями, и от того, как она это делала — сидя верхом на его бедрах, прижимаясь грудью, облаченной тонкой, полупрозрачной водолазкой, к его торсу — Зен таял от переполнявших его чувств. Он скользил руками по ее телу, через тонкую талию, к объемным бедрам, удерживая ладони на ягодицах, обтянутых плотной тканью джинс, сжимая пальцы. И от того, как тихо она шептала ему на ухо слова любви, оттягивая мочку уха, сладко прикусывая ее, сердце его увеличивалось в размере, бешено стуча под ребрами. Он готов был сгорать в такие моменты. Полностью. Основательно. Без возможности вернуться обратно. Но он не любил ее. И не имел права шептать ей слова любви в ответ. Шираюки скоро улетит. Оставит его одного. И, чтобы не страдать от дыры, выжженной на сердце, ему нельзя ее любить. Да и, он ничего к ней не испытывает.

Ноябрь.

Их прогулки по вечернему городу — всего лишь формальности. Подарки — способ откупиться. Поцелуи — взаимовыгодная физическая разрядка. И не важно, что от них сбивалось дыхание и учащался ритм сердца, что запястья сводило, а кончики пальцев приятно покалывало. — Зеннушка, — Это ее обращение с легкостью могло растопить любой замерзший айсберг на его очертвевшем сердце. — Я так сильно тебя люблю. — Как мантру шептала Шираюки, смотря в его глаза-льдинки, проникая внутривенно. Их танцы у обочины дорог под россыпью ноябрьских звезд отпечатывались на обратной стороне его кожи, смешиваясь с кровью. Он будет помнить их, даже если потеряет все воспоминания. Даже если забудет всё. То, как развивались на ветру ее огненные волосы — он будет видеть, закрывая глаза всякий раз. И все же. Это не любовь. Он не имеет права любить ее. Потому, что рано или поздно, она оставит его. Осыпая влажными поцелуями каждый миллиметр ее запястий, Зен закрывал глаза, стараясь не думать об этом. Он касался языком ее плеч, оставляя на шее алые пятнышки, отдаваясь моменту. Одному лишь моменту, не течению времени. Потому, как все это приведет его к боли, если он поддастся ей. Правда лишь в том, что он уже давно поддался ей. Она признавалась ему в любви десятки раз. Говорила об этом так, будто именно он должен будет улететь и оставить ее. А он отвечал ей. Говорил, что любит, хотя на самом деле не любил. Потому, что корень любых страданий — привязанность. А он, все еще может уйти. Гладя Шираюки по волосам, пока она спала на его коленях у него в квартире, Зен блаженно вдыхал аромат жженого сахара. Он выводил на ее коже узоры, понятные лишь ему одному, успокаивал, когда снились кошмары, оберегал от всех обид. Он фотографировал ее, ловящую снежинки ртом. Играл с ней в снежки, конечно же поддаваясь, а потом смеялся с ней в унисон, лежа в сугробе. Любовался снежинками, запутавшимися в ее волосах и покрасневшими от холода щеками. — Родной мой. — Шептала она, прижимаясь к нему, когда переставала справляться с этим миром. — Я так люблю тебя. Так люблю. Зен слушал ее тихий голосок, и не мог подавить в себе порывы — стать ближе к ней. Прижимал ее к себе теснее, будто намереваясь сломать ей позвонки, в то время, как она довольно смеялась, продолжая шептать ему слова любви, засыпая на кровати рядом с ним в его футболке. А он… Да, черт возьми, он тоже любил ее! Как же сильно он любил ее! Полюбил с первого взгляда, как только увидел. Она не выходила у него из головы. Ни на секунду. Постоянно в его мыслях. Так близко, но в то же время, так далеко от него. Просто боялся себе в этом признаться. Потому что это чувство было ему чуждо. Шираюки таяла в его руках, всякий раз, когда он обнимал ее. Зен чувствовал это, а потому и любил ее этой фальшивой любовью, о которой его попросил Такуми. И никогда он не говорил о своих чувствах всерьез. Все его признания были обманом. И только сейчас, лежа рядом с ней на кровати, пока родители вместе с его братом уехали по делам в другой город, Зен пообещал себе, прекратить все это. Закончить этот бессмысленный спектакль и начать все сначала. Больше, терпеть эту ложь он не мог. Он улетит вместе с ней. Плевать, как он это сделает. Кулаки в кровь разобьет, но сделает. И любить ее будет, по-настоящему.

***

Зен долго вынашивал эту мысль. Он не мог нормально спать последние стуки. Толком, ничего не ел. На пару дней даже отстранился от Шираюки, сказав ей, что на выходных будет сильно занят, и что, поэтому встретится у них не получится. Зен не знал, что делать. Эта любовь сжирала его с головой. Слишком быстро и основательно, едва ли не до боли в грудной клетке и поломанных колен.

Декабрь.

Сегодня. Он признается ей во всем сегодня же. Эти четыре месяца его притворной любви наконец закончатся, и он нырнет в омут с головой, отдав Шираюки всего себя. Забыв обо всем, что может ему помешать. — Не трогай меня. Ее голос раздался в его голове хрустом битого стекла, вышибая из-под ног землю. Зен встретил ее у ворот на школьном дворе, спустя три дня их разлуки, прерываемой лишь парой редких смс сообщений, протянул ей руки, в привычном жесте, чтобы заключить в приветственные объятия, а она оттолкнула его. Ударила ладонью по запястью и с такой злобой посмотрела на него, что стало тошно. Увидев его, она сильно удивилась, растерянно сверкая глазами, и лишь после этого разозлилась, вгоняя его в ступор. — Что случилось? Он пошел за ней, несмотря на то, что она явно дала понять, что не намерена с ним общаться. Догнать ее не составило ему труда. — Дай пройти. — Остановившись перед ним, загораживающим ей путь, попросила Шираюки, смотря на него исподлобья. Слишком зажато и испуганно. — Отойди! — На глазах ее выступили слезы, от того, как сильно она нахмурилась. — Тебя кто-то обидел? — Зен попытался обхватить ее лицо ладонями, как это обычно делала она, но Шираюки отступила на пару шагов назад, сбрасывая с себя его руки, умышленно увеличивая расстояние между ними, будто, его прикосновения ей стали противны. Впервые он видел ее такой злой. Вечно улыбчивое солнышко превратилось в знойные, грозовые тучи. — Уйди, пока я тебя не ударила. — Пригрозила Шираюки, но все ее угрозы не несли за собой никакой весомости. Маска безэмоциональности слетела с его лица мигом, от чего губы взволнованно распахнулись, а брови сошлись у переносицы. Он вдруг занервничал, теряясь в происходящем. Шираюки ведь редко когда показывала негативные эмоции. И плакала при нем она всего пару раз, когда никто их не видел. А тут, разревелась у всех на виду, хмуро сверля его взглядом. На мгновение ему показалось, что она, смотрит на него, как-то виновато, будто нашкодивший котенок. — Бей, сколько хочешь. Ее глаза зло сверкнули, и она, не думая, несколько раз стукнула Зена кулаками по груди, от чего он даже не поморщился. Это, наоборот, позволило ему перехватить ее запястья и прижать к себе. Словно, этот жест должен был успокоить ее. Шираюки была слишком тактильной. Он знал это. Он, в принципе, слишком хорошо ее знал. И это, в моменте, напугало его. Можно ли ему было так сильно любить ее? — Шираюки, я… — Просто уйди. — Истерично пробормотала она, ставя Зена в тупик. Эмоции кипели в ней раскаленной лавой, аон совершенно ничего не понимал, чувствуя лишь, как сердце внутри сжимается до невероятно крошеных размеров. — Что случилось? — Повторил попытку разобраться во всем Вистериа, но, всякий раз, как он хотел сократить между ними дистанцию она отступала назад. — Такуми тебе все рассказал? Я могу все объяснить. За этим и пришел.— Предположил он, но, судя по тому, как она в моменте расстерялась, понял, что ошибся и эта ошибка стоила ему всего. — Такуми? Что он должен был мне рассказать? — Спросила Шираюки, слегка успокаиваясь, но это еще боьше загнало Зена в тупик. И, что он должен теперь ей сказать? Все должно было быть не так. — Ничего. — Очевидно соврал он и, она, конечно, это поняла. Оливковые глаза налились слезами, а потому, не говоря больше ничего, она бросилась бежать по сугробам, умоляя его не трогать ее. — Послушай. — Не имея возможности обдумать происходящее, Зен в два шага сократил между ними дистанцию, грубо хватая ее за руки. — Все… — Не трожь меня! — Крикнула Шираюки слишком громко, так, что на них обернулись мимо проходящие люди, окончательно выбивая из него здравый рассудок. — Оставь меня в покое! — Объясни, что слу… — Замолчи! — Шираюки отвесила ему звонкую пощечину, вырываясь из хватки его пальцев, тут же виновато окинув взглядом. Что-то было не так. Абсолютно точно. Что-то случилось. Ее эмоции слишком разились с происходящим. Она, будто бы боялась чего-то. — Юки, моляю, — Он потянулся за ней, игнорируя боль в щеке, где на коже отпечатался яркий след ее пальцев. — Не смей меня так больше называть! — Срываясь на рыданий, крикнула Шираюки, разворачиваясь, чтобы адресовать слова точно ему. Из-за этого шарф слетел с ее шеи, падая в сугроб. А у Зена в этот момент сразу же пролетела череда закономерных мыслей. У Шираюки был слабый иммунитет, и, потому, он хотел сразу же повязать ей на шею свой шарф, чтобы она не успела простудить перед самым Новым годом. Слишком уж волновался о ней. — Просто послушай! — Крикнул он ей вдогонку, но она больше не останавливалась. Бежала, по скользкому льду, грозясь вот-вот поскользнуться и разбить себе нос. Раны на ее теле заживали очень медленно, и это было еще одним поводом для беспокойства. — Шираюки! Она растворилась на горизонте слишком быстро. Быстрее, чем он мог бы понять, что произошло. Он смотрел ей вслед, то и дело прокручивая в голове ее «прости», которое, он, не уверен был, точно ли услышал из ее уст, или оно было плодом его воображения. Мир рухнул. Его любовь, которой не должно было быть, обрубили на корню. Ему нельзя было ее любить. Он должен был держаться. Не должен был давать себе слабину. Он не умел любить. И до сих пор не научился. Шираюки пропала из поля его зрения. Перестала ходить в школу, под предлогом больничного. Не отвечала на его звонки и смс. Игнорировала его везде, а Зен думал, что не стоит доставать ее. Все это ведь было простой игрой. Чего же тогда он так за нее переживает? И тем не менее, он не смог оставить ее. Эта чертова игра стала частью его жизни. — Что с ней? — Выловив Такуми в коридоре, набросился на него с расспросами Зен, не обращая внимания на неподходящую обстановку. Он решил не докучать Шираюки, давая время прийти в себя, потому и действовать начал через ее брата. — С кем? — Непонимающе глядел на него Такуми, хлопая своими зелеными глазами. — С Шираюки. — Слишком встревоженно произнес ее имя Зен, вынуждая Такуми нахмуриться и отбиться от толпы своих одноклассников, позволяя им идти дальше в кабинет без него. — А что с ней? — Он отошел вместе с Зеном в сторону, подальше от лишних глаз и ушей, овря тихо. — Вы поругались? Зен в кратце обрисовал ему ситуацию, внимательно следя за его реакцией, стараясь не упустить ни единой важной детали. Наверняка Шираюки делались с Такуми своими переживаниями. Он должен знать. — Я ей ни о чем не рассказывал. Да и, если бы она узнала, первым пострадал бы я. Я же предложил тебе это. — Нахмурился Такуми, подтверждая его теорию. Случилось что-то другое. — А ты, чего так всполошился? — Спросил он, глядя на него с какой-то опаской. — Только не говори, что ты действительно влюбился в нее. — Это плохо? — Взбесился Зен от того, в какое русло перешел их диалог. — Вообще-то да. — Склонился к нему Такуми, как-то неестесвенно меняясь в лице. — Ты бы завязывал с этим. Я же говорил, что… — А вот это уже не твое дело. — Грубо проговорил Зен, практически выплевывая каждое слово. Этим их возможное рассуждение и закончилось. Такуми лишь пообещал ему поговорить с Шираюки и написать позже, как-только узнает, что случилось. И Зен ждал. Он сгорал от ожидания, место себе не находя. А потом… Такуми 23:18 Шираюки попросила тебя оставить ее в покое. Спасибо за то, что помог Внутри Зена что-то рухнуло вниз. Правильно. Его любовь не имела право на существования. Потому что это не было любовью. Никогда. Он сам себе ее выдумал. И сам же от нее пострадал. Такуми 23:20 Мой тебе совет: правда, заканчивай с этим А Зен в советах не нуждался. Шираюки улетит через два месяца. Улетит, и они оба друг друга забудут. Как будто ничего и не было. И не имело значения, что они друг к другу чувствовали, если это все равно приведет к неизбежному. Но он не отпустит ее. Просто не сможет. Теперь, точно нет. Они встретились лишь на школьной дискотеке, проходящей ежемесячно, в последний понедельник месяца, через полторы недели. Он успел соскучиться по ней. Невероятно сильно. И как бы сильно Зен не хотел остаться дома, проклиная все на свете, ему необходимо было появиться там. Каждую дискотеку, он открывал своей игрой на гитаре, как и обещал. Это помогало их музыкальному кружку набирать популярности в узких кругах и пиарить его собственные навыки. Отличный способ выбиться в люди, учитывая, что вход на дискотеку был свободным для нескольких приглашенных отделений, близ находившихся учебных заведений. Всегда разных. Так что, стоя за кулисами, Зен нервно кусал губы, несмотря на то, что публичные выступления его никогда не тревожили. Он относился к ним просто и непринужденно. Особенно после того, как Шираюки стала его преданной фанаткой. Все то время, что он притворялся влюбленным в нее идиотом, Амбервиль стояла у небольшой сцены в актовом зале, в первом ряду, и, затаив дыхание, слушала очередную написанную им мелодию. Иногда, она приносила ему черновики, с набросанными строчками для возможной песни, и они, вместе, не в попад, пели их, сидя в его маленькой комнатке на втором этаже. А после целовались, долго-долго. Так, как целуются только любящие друг друга сердца. Закрыв глаза, он глубоко дышал, не зная, чего хочет. До выступления оставалось пару минут. Они ощутимо стекали секундами по его ладоням, просачиваясь сквозь пальцы, и Зен не был уверен в том, что ему нужно. Надеялся ли он увидеть Шираюки? Или, желал, чтобы она не появлялась?

Daylight — David Kushner.

С их ссоры ведь прошло чуть больше полутора недели. И все это время они не обменялись ни единым словом. Отдалились друг от друга настолько, сколько километров между ними не было никогда. Шираюки ведь, с первого дня его перевода прицепилась к нему. Боже, она была везде. Всегда и везде. В его сердце. Целиком и полностью. Преподаватель по музыке в привычной манере объявил открытие дискотеки, и сразу после его слов, из-за кулис вышел Зен, присаживаясь на заранее подготовленный стул, нервно смотря лишь на свою гитару. Он начал играть, перебирая пальцами по струнам, стараясь делать вид, что ничего не происходит. Лицо его привычно не отражало никаких эмоций, в то время, как внутри бушевал ураган. Зен привык быть один. Привык добиваться всего сам. И не важна ему была поддержка. Не важно было получать ее от других. Но она… Шираюки своими руками проложила ему этот путь. Она наполняла его уверенностью, убеждая в том, что его музыка несет этому миру ценность. И, не сдержавшись, Зен поднял взгляд в зал. Его зрачки быстро бегали от лица к лицу, в поисках родных оливковых глаз, но… Она не пришла. Ну, конечно. Отсутствие ее на физическом уровне отразилось на его теле. Пальцы перестали его слушаться, точно одеревенели, голова стала тяжелой, а в ушах замелькал белый шум. От количества этих внезапных странностей, Зен последний раз провел пальцами по струнам, и, поклонившись, ушел обратно за кулису, в последний раз окинув зал беглым взглядом. Тело обдало холодной волной. По спине побежали мурашки. Отбросив гитару в сторону, Зен ринулся в гримерную, чтобы через нее пробраться в общий зал. Через сцену спуститься было нельзя. У Зена из легких выбили весь воздух. Ноги стали ватными. Он спотыкался на многочисленных поворотах, проклиная все, на чем свет стоит. Ему нужно было добраться до зала. Как можно быстрее. Он видел ее. Шираюки была там. Ее глаза смотрели на него из толпы десятка людей. Родные, оливковые, глаза. Распахнув дверь дискотечного зала, Зен расталкивал руками встречающихся на пути людей, ища взглядом знакомую рыжую макушку. Присутсвующих было слишком много. Громкая музыка била по ушам. Глаза слепили неоновые мигающие вывески, затрудняющие поиски. В этих мерцаниях он не мог нормально разобрать силуэтные очертания людей, толпившихся вокруг. Все смешалось в единую безобразную кашу. От нее голова шла кругом. Внутри зацокал невидимый таймер, отсчитывающий, замедлившие свой ход секунды, намекая, что по истечении времени, все будет кончено. Ладони вспотели. Под ребрами забилась тревога. Кто-то со спины схватил его за запястье, но, Зен быстро вырвался из хватки, как только понял, что это не Шираюки. Он руками раздвигал толпу, идя по наитию вперед. Его швыряло из стороны в сторону влиянием окружающих людей, беззаботно танцующих, пока он искал ту, что украла его сердце, несмотря на все его сопротивления. Зен нуждался в ней, как в глотке свежего воздуха. Он уже мысленно представлял, как найдет ее, как заткнет, не дав сказать ей и слова, чтобы с ходу все объяснить, как обнимет и будет долго-долго держать в кольце рук, как… Таймер в черепной коробке взорвался громкой трелью, и Зену на мгновение показалось, будто из-под ног ушла земля. Он нашел ее. Нашел ту, что безжалостно топтала его сердце, обнимая другого. Она полосовала его грудную клетку, соприкосаясь губами не с ним. Жестоко избивала, прижимаясь к незнакомому шатену всем телом. Зену казалось, что он безвозвратно опускается на дно глубокого океана, не чувствуя больше ничего. А потом, его вдруг окатила волна злости. Свирепой, и неконтролируемой, как только он заметил испуганный взгляд Шираюки. Она попятилась от незнакомца назад, прикрывая губы руками, и этого Зену хватило, чтобы понять, что этот поцелуй был насильным. Игнорируя все вокруг, он рванул к парню, настигшему Шираюки, и, не думая ни секунды, заехал кулаком по его лицу. Резко и больно. Юноша, не ожидавший ничего подобного, засеменил ногами, стараясь удержать равновесие, и, не разбираясь в происходящем, в ответ махнул рукой, в попытке ударить противника. Злость заполонила взор, так, что ниточки сосудов на белках налились кровью. Мышцы сводило от напряжения. Разум покрылся бредом. Он схватил незнакомца за грудки, прибивая его к стене, пока в хаотичной музыке и мигающем свете стробоскопов, люди не замечали происходящего. Звук из колонок перекрывал собой хрипы шатена, задыхающегося на руках Зена, не позволяя услышать испуганные крики Шираюки, верещавшей за его спиной. Никто больше не обращал на них внимание. Слишком шумно и темно здесь было. Вистериа тряс бедного паренька, пока тот пытался пинать его ногами, маша кулаками. Он несколько раз заехал Зену по губе, усиливая его гнев, и, наверное, если бы девичьи худенькие руки не вцепились ногтями в его торс, намереваясь проткнуть ткань футболки, а потом и кожу, насквозь, Вистериа бы не пришел в себя. Все происходило, словно в тумане. Яркая светомузыка слепила, песни продолжала оглушать, так, что Зен не сразу заметил дорожки слез на девичьих щеках. Они блеснули в бликах стробоскопа, и, подхватив Шираюки на руки, он, не размышляя более ни о чем, вывел их на улицу, хватая с крючка в гардеробной только свою зимнюю куртку. Зен опустил Шираюки на асфальтированную дорожку, внимательно оглядывая с ног до головы ее хрупкое тельце. Она, дрожа от холода и редких рыданий, смотрела на него испуганным зверем, позволяя накинуть на свои плечи его огромную куртку, больше похожую на скафандр, повисший на ее худощавой фигуре. — У тебя кровь. — Совершенно отстраненным, не своим голосом произнесла Шираюки, касаясь озябшими пальчиками его разбитой губы. От этого глаза ее еще больше наполнились слезами. — Плевать. — Опускаясь на припорошенную снегом лавку, облегченно выдохнул Зен. От перенапряжение свело желудок. Она здесь. Рядом с ним. Она пришла. — Не нужно было его трогать… — Ее тихий голос затрагивал самые тонкие струны его души. Еще вчера он думал, что больше никогда его не услышит. И вот она снова стоит напротив него. Такая крохотная, напуганная. Ее движения были скованными, осторожными, будто она боялась позволить себе лишнего. Теперь-то уж. А ему наоборот хотелось ощущать ее прикосновения. Каждой клеточкой тела. — Ты его защищаешь? — Его брови собрались у переносицы. Он слишком долго ждал их встречи, чтобы теперь слушать, как она беспокоиться о каком-то непонятном парне? — Он же в открытую домогался тебя. — Все было не так. — Растерялась Шираюки, засеменив ногами на одном месте. Она схватилась за голову, медленно осознавая все происходящее, чем неожиданнно вывела Зена из себя. — Не так? — Изумился он. — Выходит, это была твоя иницатива? — Что? Нет, не моя, но я сама… — Невпопад залепетала Шираюки, с опаской смотря на него, так, будто бы он мог ударить ее. — Разве это важно? — Важно? — Усмехнулся Зен. От мысли о том, что девушку, которую он безвозвратно любил, лапал кто-то другой он невероятно злился, срывая все свои эмоции на ней, совершенно некотролируя происходящее. — Ты так просто нашла мне замену? Ничего не объяснила, отдалилась. Я ночами не спал, все гадал, что же случилось, а ты просто предпочла мне другого, надо же. — Прекрати! — Шмыгнув носом, попросила Шираюки, смотря на него практически в упор. Она зло сверкнула глазами, опровергая его высказывание, отвечая такой же едкостью. — Ты ведь встречался со мной, не потому, что я тебе нравлюсь. Разве тебе не должно быть все равно? — Что? — Пораженно уставился не нее Зен, от чего-то на физическом уровне ощущая, как она ускользает от него. Расстворяется, точно сладкая сахарная вата в воде. — Тору мне рассказала. — Тоном, не выражающим ничего, объяснила Шираюки и ее слова пощечинами легли на его щеки. Она узнала об этом раньше, чем он успел расскзать об этом самостоятельно. И стало вдруг не по себе от представления того, как Шираюки восприняла эту информацию. Плакала ли она, было ли ей обидно или больно? Конечно же было. Она ведь так его любит. Или любила? — Нет, мне не все равно! — Не сдержав накатившие эмоции выкрикнул Зен. — И все не так! В начале, да, может быть так и было, но… — Не надо. — Фаланги ее пальцев легли на его губы, затыкая не высказанную истину. Она отвернулась в сторону, всхлипывая, и подняла заплаканные глаза к небу, ловя кончиком носа хлопушку снега, стараясь не замечать маску замешательства на его лице. — Не нужно ничего говорить. — Губы ее дрогнули в рыдании, но она сдержала очередную волну подступающих слез. — Пожалуйста. Не объясняй. Умоляю. Я все знаю. Зен опустил голову, касаясь лбом ее груди, совершенно не чувствуя холода этим декабрьским вечером, пока в небе кружили редкие хлопья снега. Он нащупал ее ладошки, сжимая их своими пальцами, и поднял голову обратно вверх, ловя зрительный контакт. Шираюки сильно похудела. Лицо ее осунулось, губы покрылись трещинками, веки опухли. Вид у нее в целом выглядел болезненно, в купе с ее бледной кожей. И от этого, он сильнее запереживал. Сложившаяся ситуация била по нему десятком плетей. — Я не хочу больше врать. — Выпалил он, игнорируя ее слова. Он так просто от нее не откажется. Слишком много всего произошло между ними за эти чертовы четыре месяца, чтобы он так просто оставил ее. — Я правда тебя… — Зен. — Ее настойчивый голос вновь заткнул его. Она снова накрыла ладонью его губы, крепко прижимая, и дернула головой, вырывая пару прядок рыжих волночек из-под его куртки-скафандра. — Ничего уже не изменится. Пара ее хрустальных слез стекли к подбородку, срываясь вниз. Она стерла ладошкой кровь с его губы, сожалеюще меняясь в лице и от этого стало невыносимо больно. Что неизменится? Он ведь еще ей даже ничего не рассказал. — Оставим все, как есть. Ее слова тупым ударом ножа разодрали его сердце, едва ли бьющееся. Она все это начала. Она приставала к нему. Она бегала за ним, после многочисленных отказов. Она поцеловала его. И именно она пленила его. Зен был уверен, что она знала о его истинных чувствах. Знала, поэтому так спокойно об этом говорила. Потому что видела его любовь. — Просто выслушай меня. — Слова отчего-то застряли в его горле, не позволяя ему высказать все, что он думал, без ее разрешения. А она, как назло, молчала, продолжая гладить его большим пальцев правой руки по щеке, как делала всякий раз, перед тем, как его поцеловать. — Я не изменю своего решения. Пара крупных снежинок легло на ее макушку, тут же растворяясь в недрах огненных волн. Зену показалось, что в этот же момент его заживо похоронили. Дышать стало невозможно тяжело. Будто с каждым вдохом его легкие заполнялись снегом. — Юки… — Ее имя произвольно сорвалось с его губ, и услышав это, Амбервиль отрицательно покачала головой, намекая на то, чтобы он больше так ее не называл. Снова. — Это, потому, что ты улетаешь? — Что? — Глаза ее вопросительно распахнулись, будто она не понимала, о чем он говорит. Атмосфера вокруг них резко переменилась. Он больше не злился. Лишь волновался и беспокоился. И любил. — Да, поэтому. — Спустя пару долгих секунд добавила Шираюки, так, словно убеждала себя в том, чего не осознавала. — Я улечу с тобой! Куда угодно. У нас ведь еще есть вре… И снова она заткнула его, не дав договорить. Наклонилась к нему, невесомо целуя, и невинно отдалилась, оставляя послевкусие соленых слез на его губах. Горько и больно. Она отрицательно помотала головой, так, как будто все его слова были ложью. — Все, что было… — Снег. — Ее тон мертвенно лег поверх его, в очередной раз перебивая. Создалось впечатление, что она боится тех слов, что он собирается ей сказать, поэтому и переводила каждый раз тему. — Будет идти снег. — Повторила она, чужим голосом, резко отстраняясь, вгоняя Зена в тупик. Что-то иное скрывалось за этой фраз. Он знал. Знал, но не мог расшифровать ее очевидный посыл. — Послушай, — Зен резко подскочил на ноги, хватая ее за плечи, крепко сжимая. — Я признаю, что вступил с тобой в отношения по просьбе Такуми, но это не отрицает моих нынешних чувств к тебе… — Нет, пожалуйста… — Пролепетала Шираюки, с ужасом смотря на Зена, умоляя его замолчать, говоря с ним в унисон, но он ее не слышал. — Если по началу, я был с тобой, только потому, что так нужно и ждал, когда все закончится, то сейчас… — Нет, нет, умоляю… — …Я не могу и дня провести без мыслей о тебе. — Хватит, прошу… — Я правда люблю тебя. Так сильно, как не любил никого и никогда. Слышишь? — Нет, нет! — Шираюки заткнула уши руками, срываясь на отчаянные рыдания. Она с силой сжимала голову, намереваясь и вовсе сдавить ее своими ладонями. — Не любишь! Скажи, что не любишь! Она истерично сгорбилась, присаживаясь на корточки, и от ее поведения Зену стало не по себе. Он опустился на колени перед ней, обнимая и прижимая к своей груди ее дрожащее тело, гладя по волосам, пока она плакала. — Люблю, Юки. Я очень сильно тебя люблю. — На ухо ей прошептал Зен, и как только его слова коснулись ее слуха, она, заплаканными глазами взглянула на него, так, будто он только что предал ее. Такого количества боли он еще никогда не видел. — И я все решу. И с твои перелетом и с учебой. Только верь мне. Шираюки громко всхлипнула, продолжая глотать рыдания, опираясь руками о его колени, пока он стирал пальцами с ее щек слезы, градом стекающие по гладкой коже. Слишком бледной, по сравнению с ее обычным тоном. — Не любишь, не любишь. — Как параноик шептала Шираюки, еле выговаривая буквы. — Ты меня не любишь. Не люби меня. Не люби. Он слушал ее, пытаясь разобрать несвязный лепет, и с каждой секундой все больше и больше сходил с ума. — Ты же притворялся, что любишь меня, по просьбе брата. — Старалась вбить в его голову свою истину Шираюки, дрожа всем телом. — Это все не по настоящему. Лишь игра. Ты не любишь меня. — Люблю. — В противовес ей отвечал Зен, приподнимая уголки губ в улыбке, чтобы доказать тем самым свои слова. — Люблю больше жизни, Юки. Сразу после этих слов, Шираюки провела ладонью по его губе, стирая сочащуюся кровь с лица. — Я принесу перекись. — Она подорвалась на ноги, желая убежать от него, но он поймал ее, развернув к себе лицом. — Это я виновата. Я не должна была… Если бы я знала раньше… — Не сдержав схлип, пробормотала она, позволяя Зену разжать пальцы. Слишком болезненно она выглядела. Ей нужно было немного времени, чтобы прийти в себя. Щелкнула молния куртки, после чего, успевшая прогреться теплом ее тела ткань легла на его плечи, позволяя Шираюки, по щекам которой вновь рванули слезы, быстро скрыться в пределах школы, оставляя Зена одного. Он нервно перебирал пальцами, пытаясь найти объяснение всему происходящему. Совершенно не похоже на нее. У нее никогда до этого не случалось подобных истерик. Она никогда так не вела себя. Шираюки была мягкой и нежной. Любила и заслуживала ответной любви. И не могла она отказаться от него только из-за перелета. Что-то точно случилось. Что-то, о чем он должен узнать. Как только она вернется, он сожмет ее запястья пальцами, зацелует заплаканные щеки и отведет к себе домой. Приготовит ее любимый какао с орехами и соленой карамелью, а после, они обо всем поговорят и обязательно найдут решение. Как только она… Тем вечером, Шираюки так и не вернулась. Он прождал ее на улице около часа, но она так и не пришла. Бросила его одного — тлеть в собственных надеждах. До тех пор, пока ветер не разнес остатки пепла по округе, растворяя его в воздухе.

***

Шираюки не пришла в школу и на следующий день. И через день. И через еще пару дней. Неделя была экзаменационной и обязывала каждого ученика появиться, дабы сдать итоговые работы и уйти на новогодние каникулы. До праздника ведь оставалось меньше недели. Предновогодняя суета заставляла всех вокруг носиться сломя голову. Школа увязла в хаосе. Среди этой вакханалии, оставался неизменно спокойным только Зен. Экзамены, празднование нового года и прочие проблемы его не интересовали, хотя он все равно пришел на сдачу, считая, что подобная выходка хоть немного замолит его обещание, перед Такуми. Он сам закроет все предметы, без подачек педагогов. И тем не менее, голова была забита только ею одной. Шираюки не покидала пределы его черепной коробки ни на минуту. Постоянно мелькала воспоминаниями перед глазами. Она по-прежнему не отвечала на его смс и звонки. Не соизволила появиться в школе ни на одном уроке. Будто испарилась совсем. И ввиду всех этих странных обстоятельств, Зен непренебрежил отыскать в стенах школы Такуми, который тоже куда-то внезапно пропал, появляясь на пороге учебного заведения лишь в пятницу. За день до Нового года. — Она улетела. Позавчера. Просто, и, слишком отстраненно ответил Такуми, на его вопрос «где она?». Однако этого хватило, чтобы мир внутри грудной клетки рухнул к чертям, разбиваясь на тысячу крохотных осколков, впившихся в его кожу изнутри. — Почему? — Только и смог спросить Зен, пытаясь совладать с ворохом мыслей в голове. — Сейчас же только конец декабря. Ты говорил, что ее рейс в феврале. Такуми демонстративно отвернулся в сторону, пряча свое лицо от пристального взгляда лазурных глаз, после чего как-то озлобленно посмотрел на него, давая понять, что говорить на эту тему он не хочет. — Так сложились обстоятельства. У Зена внутри взорвалась злость яркими пятнами. — Она не могла вот так вот все бросить и резко и сорваться в другую страну. — Резко ответил он, произнося слова так, будто знал Шираюки всю свою жизнь. А знал ли он ее хоть немного? — Даже не попрощавшись. — Она их терпеть не могла. Прощания. — Усмехнулся Такуми, такой мелочи, и, в глазах его, Зен вдруг заметил безграничную боль. Может, он и сам не знал, что Шираюки бросит его так неожиданно? — Уйти, никому ничего не сказав, для нее было проще. — Что, черт возьми, произошло?! — Не выдержав, прикрикнул Зен, на что Такуми только помотал головой. Не могла же Шираюки улететь, без его ведома. Он ведь, наверняка проводил ее. — Прекрати донимать меня ненужными разговорами. — Фыркнул Такуми, пряча руки в карманах. Говорить об этом и дальше он был не намерен. — Я рассказал тебе все, что необходимо. С этими словами, Такуми направился в сторону кабинета, в котором должен был проходить следующий урок, демонстративно задевая Зена своим плечом, так, будто это он во всем виноват. Виноват в том, чего не знает. Вистериа, подобная прерогатива не устраивала, и, если уж Такуми ему ничего не рассказал, то их с Шираюки матушка обязательно все ему объяснит. Не дожидаясь конца учебного дня, Зен рванул по знакомому маршруту, наяву видя все те фрагменты его счастливой жизни, которую он проводил в компании Шираюки. Как он нес ее, спящую, на своей спине; как они ели мороженое, наблюдая за закатным солнцем; как он догонял ее, когда ей ни с того ни с сего захотелось поиграть в догонялки; как она пересчитывала цветы в букете эустом, который он ей подарил; как… Зен мог бы перечислять их воспоминания вечно, только бы ему удалось повторить их вновь. Вместе с ней. Дойдя по заученному маршруту до нужного дома, Зен остановился у заборчика, не зная, как действовать дальше. С мамой Шираюки он знаком не был. Знал только, что ее зовут Каси и, что она работает врачом в местной больнице, а потому, часто пропадала на ночных дежурствах из-за нехватки персонала. Да и, в гостях у Шираюки он был всего дважды (в основном, он приглашал ее к себе). Когда Такуми зависал у своей девушки, а Каси пропадала на дневной смене у пациентов. Так что, познакомиться им как-то не довелось. Набравшись смелости, Зен дернул калитку, входя на территорию небольшого, двухэтажного домика, и вместе со скрипом несмазанных петель, на крыльце показалась рыжеволосая женщина, наспех одетая в дутую куртку, с шапкой, съехавшей на одну сторону. Она торопливо вставила ключи в замочную скважину, попадая не с первого раза, после чего, едва ли не упала, поскользнувшись на широких ступенях. Вернув себе равновесие, поправляя съехавшую на глаза шапку, женщина наконец увидела его, замершего в дверном проеме. — Это же ты. — Неопределенным тоном голоса произнесла Каси, смотря на него, сперва с большой растерянностью, как, собственно, и он на нее, а потом, с какой-то нежностью или… непонятной для Зена эмоцией. — Это ведь с тобой моя дочь постоянно пропадала. Зен, кажется? Она про тебя очень много рассказывала. — Спустившись на каменную дорожку, очищенную от снега, быстро залепетала женщина, точно так же, как обычно делала Шираюки. Один в один. — Сожалею, что мне довелось познакомиться с тобой при таких обстоятельствах. Но, я очень благодарна тебе за все, что ты для нее сделал. Такой счастливой, я ее не видела уже очень давно. Каси подошла к нему, хватая за ладони, и крепко сжав их, слегка потрясла, от переизбытка всевозможных эмоций в ее организме. — Ты, наверное, пришел ее проведать, да? Такуми сказал, что ты не смог прийти попрощаться с ней вчера. — Продолжала лепетать Каси. — Садись, я тебя отвезу. — Извините, — Непонимающе помотал головой Зен, хмурясь. — Разве Шираюки не улетела? — Улетела? — Захлопала ресницами Каси, разблокировав машину своими ключами. Движения ее были слишком нерасторопными и нервными. — Куда? — К своему отцу. — Осторожно произнес Зен, наблюдая за реакцией женщины. Судя по тому, как изменились черты ее лица, он понял, что она совершенно не осознает, о чем он ей говорит. — На учебу ведь, разве нет? — Милый, не нужно так шутить. — Бережно, но с какой-то отстраненностью, произнесла Каси, прикусывая губы в порыве волнения. — Должно быть, ты неправильно понял. — Я говорю абсолютно серьезно. — Сказал Зен, ожидая логичного объяснения. Должна же хотя бы Каси сказать ему правду. Только вот, смотря за тем, как женщина переминается с ноги на ногу, нервно перебирая в руках ключи, он не совсем понимал, хочет ли он слышать эту самую правду или нет. — Мой муж умер несколько лет назад. — Убитым голосом произнесла Каси, вздрагивая от собственных слов, после чего замотала головой, отгоняя наваждения прочь. — Пойдем, я отвезу тебя к Шираюки. Женщина схватила его за руку и посадила на переднее пассажирское сидение своей машины, не говоря больше ни слова. Она заняла водительское место, и заведя авто, выехала с территории дома. Весь путь до неизвестного места назначения Каси молчала, нервно стуча пальцами по ободку руля, часто-часто дыша, как будто ей не хватало воздуха, и, наблюдая за этим, Зен чувствовал, как внутри него разрастается паника. Это зияющее чувство лишь усилилось после того, как они проехали знакомую ему часть города, въезжая в лес, за которым расположилась нежилая часть города. Зен до последнего пытался размотать клубок этой головоломки, чтобы понять, что происходит, но ответ, весьма очевидный, не шел в его голову. Он сам себя огораживал от простой истины, способной убить его заживо. Выйдя из машины, припарковавшейся у лесной тропы, где стояло еще несколько авто, Зен совершенно потерялся в обстоятельствах. — Пойдем. — Позвала его за собой Каси, быстро убегая вперед. Шираюки была точной ее копией. Такая же шабутная и взбалмошная. — Что это за место? — Спросил Зен, следуя за женщиной по пятам, пока в глаза ему бросились могильные кресты. Каждый из них протыкал его кожу практически на физическом уровне, оставляя на внутренней стороне толстые шрамы. — Почему мы здесь? Услышав его вопрос, Каси вдруг остановилась, разворачиваясь к нему лицом, и с таким безграничным сожалением посмотрела на него, что стало тошно. — Ты, правда ничего не понимаешь? — Спросила она, и глаза ее наполнились слезами, сразу, стоило ему только кивнуть ей головой. — О Боги…. — Каси прижала его к своей груди, крепко-крепко обнимая, после чего отстранилась, смотря на него такими же оливковыми глазами, что были у Шираюки. — Моя дочь… Умерла два дня назад.

***

— Ублюдок! Отточенный удар кулака попал прямиком в мужскую челюсть, от чего Такуми попятился назад. Зен толкнул его руками в грудь, повалив на снег, и, забравшись сверху, отвесил еще пару ударов. Разбил губу, ударил по плечу, по ключице и, если бы со стороны не послышались девичьи визги, Вистериа наверняка бы убил его. Темноволосая девчонка вцепилась в его куртку ногтями, старательно пытаясь снять его с Такуми, но Зен был сильнее нее. — Миса, уйди. — Сплевывая кровь на снег, попросил Такуми, обращаясь к девушке. Глаза ее встревоженно блеснули, но она не стала возникать, делая несколько шагов назад. — Чего замер? Бей дальше. — Почему ты ничего не сказал? — Держа его за грудки, сквозь зубы прошипел Зен. — Какого черта ты молчал о том, что она умирает?! — А чтобы изменилось? — Самодовольно ухмыльнулся Такуми. — Отказался бы от нее? Продолжил бы издеваться над ней? — Я над ней не издевался. — Оскалился Зен, крепче сжимая ворот его куртки. Внутри все бушевало от злости и безграничного отчаяния. Было тошно до такой степени, что казалось, еще немного, и все внутренности полезут наружу. В голове до сих пор стоял голос Каси. То, как она разговаривала с могилой дочери, молясь всевозможным богам, чтобы Шираюки на небесах ничего не тревожила, как делилась с могильной плитой событиями прошедших дней, как вспоминала о тяжких днях, когда ее ребенок лежал в больнице с тяжким заболеванием, без возможности выздороветь. Каси все ему объяснила. Глотая слезы, она поведала о диагнозе, поставленном ее дочери в возрасте двенадцати лет. О том, как Шираюки боролась с болезнью, как проходила терапию, как реабилитировалась после операций, которые по итогу ничем не помогли. Поделилась откровенностью, рассказав, что когда узнала о том, что ее дочь уже никогда не выздоровеет, то просто не смогла рассказать ей об этом. И, что ей пришлось соврать Шираюки о том, что все страдания позади, и она наконец-то может покинуть пределы больницы, лишь бы только больше не видеть боль в родных глазах. Рассказала, что ненавидит себя за то, что после выписки дочери, часто пропадала на работе, боясь вернуться домой и застать Шираюки бездыханной где-то на полу их старенького дома; о том, что не могла смотреть на нее, видя в черта ее лица своего мужа, покинувшего этот мир по той же причине; о том, что часто плакала, видя, какой счастливой стала ее дочь, зажившая новой жизнью, ведь, до попадания в больницу, Шираюки тяжело находила контакт с окружающими; о том, как Шираюки мечтала вслух, делясь планами на будущее, которым не суждено было случится. Врачи давали максимальный срок, указывая начало августа, но, Шираюки и половину от этого не успела прожить. Даже не дотянула до февраля, к которому сводились средние сроки. А потом, Зен слышал, как Каси благодарила его за заботу о своей дочери; как она кланялась ему в ноги, молитвенно складывая ладони, и благодарила за то, что он позволил Шираюки почувствовать себя по настоящему живой. И только тогда он понял, что все это значило. «Мой муж, умер несколько лет назад» — вот почему Такуми сказал, что Шираюки улетит к отцу. Такой очевидный и прямой намек, который он не смог разгадать. Вот почему, Такуми просил не говорить с ней о перелете. Потому что для Шираюки, смерть отца была большим потрясением. Она любила его, и не готова была вспоминать без слез. Вот почему Шираюки не рассказывала о прошлом — не хотела тревожить старые раны. Вот почему, она так отреагировала на его слова, когда он обещал ей улететь вместе с ней. Вот почему, Каси совершенно не поняла о чем он говорит. Потому что они знали, что Шираюки умрет. Потому что судьба ее была давно предрешена. — Напомнить? — Сердито улыбнулся Такуми, ударяя Зена в ответ по разбитой губе. — Мстишь мне за это? — Не видя смысла спорить, сквозь зубы прошипел Зен, надеясь услышать ответ. — Месть? — Усмехнулся Такуми. Брови его сошлись у переносицы, он сжал челюсти, скрипя зубами. — Да ты хоть знаешь, что мне пришлось пережить? Я был тем, кто нашел ее бездыханное тело. — Зеленые глаза заглянули ему в самую душу. — Она каждый день, лежа в больнице писала завещания. Говорила, что после смерти, ей нечего даже будет нам оставить, что она слишком мала, для того, чтобы передать нам какие-то свои ценности, потому что у нее их нет. Она не знала как жить. Не ела, не пила, не разговаривала толком не с кем. Доводила себя до обмороков, заставляла мать плакать. На нее нельзя было даже взглянуть без сожаления. И я видел это ежедневно. Каждый день смотрел за тем, как она чахнет. — Такуми… — Обратилась к нему по имени Миса, зная, насколько тяжело ему об этом говорить, но он не остановился. — Думаешь, когда у нас появился шанс, вывести Шираюки из этого ада, хотя бы на немного, мы имели право не воспользоваться им? Никогда в жизни. Мама столько усилий приложила, чтобы вытащить Шираюки из больницы. Наврала врачам, учителям, всем вокруг, лишь бы Шираюки почувствовала себя настоящей. И когда я понял, что ты — тот, кто может сделать ее действительно счастливой, я не смог отказать. И плевать мне, как ты к этому относишься. Можешь меня ненавидеть, избивать, проклинать. Мне все равно. Главное, что перед тем как уйти, Шираюки смогла побыть счастливой. Пускай и не долго. Очередной удар прилетел Такуми в область груди, после чего Зен рухнул рядом, поджимая колени к себе и уткнулся лбом в заснеженный асфальт. Его трясло. От злости, от холода, от отчаяния. От боли, сковавшей все тело. — Почему ты ничего не сказал?! Мы бы смогли ее спасти! Мы бы могли что-нибудь придумать и… — Он ударил костяшками асфальт, раздирая кожу. — Она бы обязательно… Зен винил себя в том, что не замечал очевидного. В последнюю их встречу, Шираюки выглядела живым мертвецом. Ему стоило быть чуточку бдительнее и тогда, быть может... — Зен. — Строго обратился к нему Такуми, сжимая дрожащие губы полоской, явно боясь произносить задуманное вслух. Он дождался, пока Зен посмотрит на него, прежде, чем продолжить. — Шираюки умерла не от болезни. — Такуми! — Взъелась на него Миса. У нее и самой выступили слезы на глазах. Она подбежала к ним, садясь на колени между, и с укором взглянула на возлюбленного, угродая одним лишь своим выразительным взголядом. — Что значит… — Зен в ужасе замер, испуганно распахнув веки, не зная, чего еще ожидать этим снежным зимнем днем. Такуми в свою очеред, спрятал глаза в изгибе локтя, падая корпусом обратно на дорогу, говоря тихо-тихо. — Это было ее осознанное решение. — Такуми тяжело сглотнул. Слова ему не поддавались. И, кажется, Зен не готов был слышать продолжение фразы. Уже было слишком больно. — Она наглоталась таблеток, которые мать в тайне подсыпала ей в еду, чтобы притупить симптомы болезни и облегчить их переносимость. Умышленно. Зена пробрало до костей. Он окончально сошел с ума, смотря на парня бешеными глазами. — Ты что несешь? — Он поднял корпус, разворачиваясь к Такуми, борясь с внутренним желанием снова ударить по его лицу. — Она нашла врачебные виписки у матери в комнате. — Объяснил Такуми, под шум девичьих всхлипов. Миса, уже в открутю рыдала, пряча лицо в ткани своих пушистых варежек. — Она узнала обо всем. И не смогла принять. Зену показалось, что его в самый мороз бросили в ледяную воду. Что он тонет в холоде без возможности выплыть на поверхность. «Пожалуйста. Не объясняй. Умоляю. Я все знаю.» — теперь стало понятно, что она имела в виду. Шираюки знала, что умрет. Знала, что при хорошем раскладе проживет еще пару месяцев и… Просто не смогла смириться. Слишком больно и тяжело. Настолько, что она осмелилась наложить на себя руки. У Зена по щекам брызнули слезы. Его затрясло точно от лихорадки. Он вжался телом в асфальт, шумно дыша от боли, пронзающей сердце. Он молотил руками асфальт, разбивая костяшки до крови. Сильно, жестоко, безжалостно. И кричал сквозь стиснутые зубы. Вот почему, она шептала ему те слова — «не люби меня, ты меня не любишь, не любишь». Хотела отгородить его. Хотела, чтобы он не старадал из-за ее смерти, случившейся, так или иначе, в ближайшие сроки. Он ее потерял. Безвозвратно. Навсегда. Потерял до того, как сумел что-либо ей объяснить. Шираюки умерла, до того, как смог полюбить ее настоящей любовью. Их история ограничилась фальшивыми чувствами, а искренняя любовь лишь едва коснулась их макушек. Чересчур поздно. Мышцы сводило. Внутренние органы пронзило вспышкой агонии. Слезы собирались в уголках его глаз, падая на окровавленный снег. Снег… «Будет идти снег» — ее мягкий голос раздался над самым ухом, воскрешая его на мгновение и убивая снова. Зен не должен был ее любить. Не должен был позволять себе влюбиться в нее. Должен был держать дистанцию. Но какая к черту дистанция, когда его любовь к ней была сильнее всего на свете? Хлопья снега пышными комьями усыпали землю, напоминая о ней. Шираюки была рядом. Где-то в его мыслях. Только в мыслях. Она больше никогда не придет. Больше никогда он не увидит ее. Эти рыжие непослушные волночки волос, оливковые глаза, пухлые вишневые губы. Она никогда не посмотрит на него влюбленным взглядом, не обнимет, не оставит поцелуй на его устах. Никогда больше она не коснется его щеки своими пальцами, не назовет его каким-нибудь забавным прозвищем. Он больше никогда не вдохнет аромат жженого сахара и карамели. Больше никогда. Зен болезненно стонал сквозь зубы, продолжая лежать на асфальте и бить его руками, не замечая собственных рыданий. Если бы он только знал… Если бы мог что-то сделать. Он бы заставил ее вернуться в больницу, нашел бы лучшую клинику, насобирал бы денег (у отца их было много, в виду должности где-то среди политиков), ночевал бы с ней в одинокой палате, держал бы за руку, читал бы сказки перед сном. Он бы спас ее. Вытащил из бездны. Он бы смог. По крайней мере, он был быс ней до конца. До последнего вздоха. Не позволил бы ей умереть в одиночестве на полу от передозировки чертовых таблеток! Сколько ему нужно будет времени, чтобы принять утрату? Чтобы понять, что Шираюки больше нет? Сколько должно будет пройти времени, перед тем, как он сможет спокойно вдохнуть полной грудью? Сколько ему нужно прождать, чтобы забыть все их разговоры, по пути домой? Ее лепет всплыл в голове бесконечными темами, и только сейчас Зен понял, почему она так себя вела. Почему так любила поговорить. Потому что она знала, что умрет. Как бы от нее это не скрывали. Как бы не врали, что с ней все в порядке. Поэтому она отказала ему в и последнюю встречу. Поэтому оставила его тем вечером одного. «Будет идти снег» — Еще тогда ему показалась эта фраза незаконченной. «Будет идти снег… Когда я умру». Вот, что она хотела сказать, но не сказала, вовремя догадавшись, что Такуми уже выдумал для него легенду. Зену не хватало смелости, чтобы спросить у нее тогда, что она имела в виду. Не хватало сил, чтобы подняться на ноги и добраться до дома. Не хватало места в легких, чтобы вдохнуть. Теперь, он окончательно потерял всех. И самого себя тоже. Кое-как он добрался до дома, запираясь в своей комнате. От злости и безнадеги, он опрокинул стеллаж с книгами, который так любила разглядывать Шираюки; разбил горшок с цветком, стоявший на подоконнике; уронил компьютерный стул и обессиленно упал на пол, среди этого хаоса. Забился в самый дальний угол, где, как ему казалось, никто не сможет его достать, и сжался комочком. Он никогда не простит себя за это. Никогда не просит за то, что так и не набрался сил рассказать ей правду раньше. Никогда не простит, что обрек ее фальшивыми чувствами, даруя их в последние месяца ее жизни. Никогда не простит себя за то, что не извинился перед ней. Сознание погрузилось в вязкую тьму, заживо пожирая его, и он не сопротивлялся этому, мечтая исчезнуть с границ этого мира. Чтобы не существовать больше никогда. Ее текста, написанные для его песен звучали эхом у него в голове. Будто бы Шираюки стояла рядом с ним и пела, тихо-тихо ему на ухо, как делала это обычно. Каждое утро, открывая глаза, он надеялся увидеть ее рыжую макушку у себя под носом, ощущая сладкий аромат жженого сахара. Он отыскал духи, точно такие же, как у нее, и пшикал ими каждый раз, когда сознание вырисовывало ее силуэт в голове. Он видел ее во снах. Живую. Крохотную, с очаровательной улыбкой на губах и россыпью веснушек. Зен смотрел на елку в углу комнаты, которую его заставила купить Шираюки и вспоминал, как они вместе украшали ее, довольствуясь приготовленными ею имбирными пряниками и чаем с лесными ягодами. И как целовались, сидя на ворсистом ковре, запутавшиеся в гирлянду, светящуюся теплым светом. Как делали фотографии, а после печатали и развешивали их на елочных ветках. И каждое воспоминание било по нему битой, оставляя тупые раны на теле, от которых невозможно было дышать. Под елкой, внизу лежала коробочка с неподаренным ей подарком и только сейчас, Зен увидел рядом с ней небольшой пакет, которого ранее не было. Она успела подложить его до того, как мир сошел с ума. Дрожащими руками Зен развернул его края, заглядывая внутрь. Из глаз брызнули слезы, стоило ему увидеть вязаный свитер. С зацепками, в некоторых местах, с парой кривых строчек и неровным рисунком, но такой, невероятный, сделанный ее руками. А внизу записку, с одной единственной строчкой, убившей его окончательно, выстрелом в упор. Зен прочитал ее несколько раз, срываясь на истошный крик отчаяния, прижимая несчастный клочок бумаги к своей груди, как самое дорогое, что только осталось у него в этом мире. В этой записке все еще билось ее сердце. Слабо, почти незаметно, но, билось. Этот Новый год он встречал в гордом одиночестве, лежа на полу у елки, с веток которой на него смотрели фотографии с их счастливыми лицами, и думал только о том, что у него никогда не было права любить кого-то. Любовь — чуждое ему чувство, которое он не должен был познать. Он не умеет любить. Он никогда и ни при каких обстоятельствах больше никого не полюбит. Теперь, в его жизни есть только музыка. Она течет по его венам, не давая умереть, и отдается в ушах тихим голосом той, что когда-то показала ему, какого это любить и быть любимым. И он жив, только благодаря ей и текстам ее песен. Благодаря музыке, в которой она оставила часть себя, позволяя видеть свой силуэт в каждой написанной им мелодии. Но больше, никого он полюбить не сможет. Никого и никогда. В его груди лишь она одна. И она, умерла, вырвав его сердце из реберной клетки. Его сердце в ее руках. Теперь уже, навсегда.

Спасибо, что позволил мне увидеть океан в твоих глазах, и за разговоры, по пути домой.