Зорчие

***

      Тёмный и жаркий полумрак пещер застилал глаза. Воздух напитался ароматом страсти: её, Раши и нескольких седогривых львов. Все они блаженно валялись — и друг на друге, и друг в друге. Кто-то уже протяжно посапывал, томясь сладкими, жаркими снами; кто-то тихо рычал, обсуждая последние тревожные вести; а кто-то предавался гордым и безмолвным раздумьям.       Осознав себя в своём привычном, родном мире, Тали осторожно потянула лапы, стараясь никого не задеть. Тело отдалось приятной истомой, под хвостом было сладостно и влажно, а на сердце столь легко, что захотелось вновь потешиться в этой волнующей черноте, где не было морд, но лишь чувства.       Она не помнила, как погрузилась в сон, и это казалось весьма необычным. Впрочем, необычным было и всё то, что случилось в реальности, особенно для такой скромной и стыдливой львицы, как Тали.       Перевернувшись на бок, она приткнулась в чью-то худощавую грудь, и по одобряющему ожогу хлёсткого языка поняла, что это один из незнакомых ей самцов-старейшин.       «Впрочем, таких ли уж и незнакомых?» — подумала она, отвечая пристыженным мурчанием на непрестанное умывание за ушком. Ещё недавно эти шершавые прикосновения Тали испытывала везде и всюду, и особенно желанны они были там, где теперь ощущалось недозволительно пусто. Она вспомнила, как один из этих неугомонных седогривых котов вкрадчиво поцеловал её в самые губы, пока другой, более хитрый и смышлёный — коснулся языком уже под хвостом. И пока её морда пленилась одной пастью, обладатель другой, не менее алчной, устал довольствоваться простыми, наивными любезностями, и ловко и бесхитростно вошёл туда, где было тепло и сладко.       «Интересно, это был он или нет?» — тряхнула изласканным ушком самка, трепетно обнимая колючую шею незнакомца.       — Ох, Талишка, проснулась, да? — муркнула откуда-то позади охотница Вульсваи, — Уф, ну и духотища! Это всё вы! — ощерилась было на остальных львов, но оказавшись в плену их цепких языков и объятий, вмиг смягчилась, возмурчала. — Хорошие мои.       Сквозь тьму пронеслась возня и недовольное фырчанье. Зорчая почувствовала, как костистая лапа седогрива скользнула по животу вниз. Припав к нему невинным взором, она чуть слышно простонала, умоляя о пощаде. Тот ответил ей строгим и решительным светом ярких, нефритовых глаз.       — О, привет, пап! — бойкая кошка переступила через помятый бочок подруги и одобрительно лизнулась в грубую щёку. — Оу, я смотрю, вы уже познакомились, да? — она увидела как когти льва с любопытством обитаются под хвостом Тали.       — Твоими усилиями, — седогрив притянул к себе Рашу и с чувством поцеловал в ответ, — Хочешь присоединиться?       — Хочу, но уже не могу, — пожаловалась львица, — Излюбили вы меня, живого места не осталось. Так что давайте, заканчивайте, а я у выхода подожду, воздухом подышу, а то изнутри жар, что снаружи.       Чмокнув самца вновь, она и впрямь направилась прочь, ловко выскальзывая из ленных, но по-прежнему хищных лап остальных обитателей пещеры. Тали осталась один на один с жадно зажимавшим её зверем и тихонько сглотнула.       — Не волнуйся, — отец Раши ласково отстранил её хвост в сторону, закидывая сверху своё острое бедро, — Мы быстро. Я и сам уже без сил.       И всё же какие-то силы у него остались. Тали с приятным изумлением отметила, что силы эти были вполне завидные и для молодого льва. Даже будучи измученной и весьма помятой прежними нападками и вторжениями, она осталась совершенно удовлетворённой, ведь помимо нежности и ласки, свойственной едва ли не каждому старейшему льву, этот владел ещё и небывалой чувственностью, умело выискивая и ублажая самые слабые места Тали, доводя её до громких, надрывных стонов и неизбежного экстаза. Оказался он и немало заботлив: услышав тихую мольбу кошки, молча кивнул, аккуратно притянул к себе за шею и спустил рвущуюся наружу страсть не в изящное юное лоно, а в гостеприимно приоткрытую пасть.       Они выбрались из пещеры вместе, с блаженством вдыхая ароматы тёплого вечера, исполненного сухостью обожжённых трав и испарённой речной влаги. Теперь молодая львица смогла получше рассмотреть этого самца. Седую гриву, поджарые бока и острый петушок она уже и так познала в совершенстве, и теперь к ним добавились надорванное ухо и жутко расцарапанные лапы. Тали вспомнила, что уже видела этого льва раньше — именно он вступился за неё в день Инициации.       «Что ж, вот и получилось сказать спасибо…» — подумала зорчая, облизывая клыки и нёбо, ощущая на языке сильную, необычайно крепкую солоноватость самца.       — Что, наласкались? — подскочила к ним дикая охотница, хлестаясь хвостом и едва не прыгая на лапах от счастья.       — Более чем, — улыбнулся лев, оборачиваясь к Тали и встречая её смущённую, чуть растерянную мордашку, — Значит, это и есть твоя новая подруга, Рашасси?       — Ага! — с гордостью кивнула та, млея с явного одобрения в глазах отца.       — Хорошая она у тебя, — самец уложил лапу на загривок зорчей, — Нежная и ласковая как мать, тёплая и пятнистая как дочь. А какая тесная, гр-р-р, — он алчно прикусил персиковое ушко и восхищённо фыркнул.       Тали сжалась ещё сильнее, ощущая как отчаянно горят щёки. По счастью, лев и не думал её мучить: лишь чмокнул в шею да так и испустил на волю.       — Мы ведь так и не узнались, — он приложил лапу к груди, — Звать меня О́ргар. Я отец Рашассы, и это моё главное достижение. Когда-то был стражем, теперь — очередное бесполезное тело при Тёплых горах.       Лев беззаботно хохотнул, предлагая слово самке.       — Я Талиэль… — та на мгновение призадумалась, — Талиэль нинь-яльсиви. Я ваша зорчая и целительница. Хотя, полагаю, лев и сам всё это знает.       Оргар утвердительно кивнул:       — Ты сумела вернуть в старого кота жизнь, Талиэль нинь-яльсиви. Такого я никогда не забуду, — в его глазах мелькнуло уважение и желание отблагодарить львицу прямо здесь и сейчас. По счастью, последнее довольно быстро угасло, — Не помню у тебя этот след раньше, — он мягко коснулся её щеки, — Надеюсь, тебя никто не обижает в нашем прайде?       — Нет… нет-нет, — поспешила успокоить его кошка, — Это… поцарапалась… поранилась… в делах зорчих…       — Да, — тот понимающе тряхнул мордой, — У зорчих и впрямь непростой быт, опасный. Это ж только Тахаан считает, что вы просто лежите и нежитесь в пещере, — он снисходительно улыбнулся.       Рядышком с седогривом уселась сияющая Раша. Только теперь зорчая смогла заприметить, как много общего у этих двух львов. Те же изумрудные глаза, то же бойкое выражение морды, та же осанка. Даже у хвостов была похожая кисточка — короткая, толстая и кусачая.       — А сильно заметно? — Тали болезненно провела лапкой по израненному месту, — Плохо выглядит, да?       — Нет, ты что, — небрежно отмахнулся Оргар, — Наоборот, очень интересно, и как будто… — он задумался, — Как будто нечто подчёркивает в тебе… А эта форма — она напоминает мне молодую луну. Я ещё тогда, на первом сборе, едва заприметил, понял, что ты львица ночи: тихая, но тёмная.       — Вот как, — зорчая изумлённо вздёрнула брови, сражённая столь замысловатой речью самца. Она немного потерянно посмотрела на Рашу, и та ей хитро подмигнула, мол: «видишь, говорила тебе, хороший у меня он, не такой, как все», — Спасибо вам… за такие слова…       — Ой, да стоит ли, — довольно фыркнул лев, притягивая к себе за круп юную кошку, — Ты мне нравишься, Тали… быть может, не так сильно как дочь, — завидев ревнующую мордочку родной кошки, он обхватил свободной лапой и её попу, — Но ты и впрямь особенная, необычная. Я тебя уже немного познал изнутри, но чувствую, что истинные откровения ещё впереди.       Львица смущённо понурила носик, ощущая как под хвостом поигрывают коготки старика.       — Ты лучше скажи, моя радость, останешься у нас?       — Наверное… — переступила с лапки на лапку Тали, сглатывая от остроты внутри, — Если вы меня примете.       — Примем, — ничуть не сомневаясь, объявил Оргар, — Ты истинное украшение нашего прайда. Такая светлая, изящная, ласковая, желанная… За всё великое время я лишь единожды встречал львицу, подобную тебе.       — Ох… А что это была за львица? — щурясь с похвалы мурлыкнула кошка, интересуясь лишь из необходимого приличия.       — Не знаю, — бесхитростно одёрнул плечо самец, — Приходила иногда к нам по ночам, мурчала да нежилась. Внимательно слушала наши бесконечные, бесполезные разговоры — и никогда не перебивала. А как любилась, эх! И ведь даже имени не узнал, а ведь сколько раз были вместе. Наверняка дикарка, свободное сердце, ни границ, ни страха.       — Как же её впускали, если она дикарка? — муркнула Раша, удобно прикорнув к отцовскому плечу.       — О, эта умела убеждать, — хохотнул лев, обвивая лапой пушистую шею дочери, — И простого льва, и самого важного правителя. Она и вправду была похожа на твою подругу, шерсть прямо точь-в-точь, дымчатая тут, молочная снизу, — указывал и ощупывал он светленькую кошку.       — И где же она теперь? — фыркнула от щекотки Тали, но с удовольствием позволила ещё немного смелых прикосновений.       — А не знаю… — вновь пожал плечом седогрив, — Всё была да была, и вдруг исчезла. Тревожусь, конечно. И всё же, надеюсь, с ней всё хорошо, — он посмотрел куда-то вдаль.       — Наверное, худая была, раз дикарка? — Тали приподняла бровь.       — Да не особо, хотя пышными боками тоже не славилась. Ну она ж сама виновата, приходила к нам уже с закатом, когда все куски мяса успевали растаскать. Приходилось кормить её тем, что имелось при себе, — блеснули озорством глаза самца, — Но разве ж этим насытишь взрослую львицу?       Раша громко хохотнула.       — А царапины у неё были? — нервно тёрла коготком о коготок зорчая. — Где-нибудь на лапах, на плечах… около морды?       — Да что-то не припомню… — Оргар задумчиво почесал гриву, — А впрочем, было у неё одно милое качество — она постоянно прижимала подбородок вниз, смотрела как бы насупясь, украдкой. Я ещё гадал, зачем так делать, жутко любопытствовал, а потом как-то раз, когда лежали рядом, без сил, чуть приподнял за мордашку — а там несколько шрамов, да таких себе, неприятных, опасных. Она тогда тут же ощерилась, обозлилась, обратно их запрятала — так уж больно ей было помнить об этом уродстве. А как по мне, так очень даже необычно, и тоже хорошо подчёркивало её облик, натуру. Тогда она, конечно, не послушала, зажалась, попросила никому не рассказывать. Вот и берёг по сей день эту тайну, хоть и не понимал, зачем такое скрывать — это ж знак самой судьбы, великая удача: чьи-то когти прошли так близко, но не забрали жизнь. Повезло ей.       — Повезло… — эхом повторила Тали, наблюдая пред собой лишь пустоту.