Станем семьей

В этом году традиционный бал Люцифера проходил в отеле. Красные стены, пятна на ковре, паутина под потолком и грешники… много-много грешников. Притом вели себя эти грешники отнюдь не как обслуживающий персонал. Напротив, они пили, смеялись и веселились наравне с высшей адской знатью. Октавия как раз наблюдала, как один из них — высокий розовый паук — откровенно подкатывал к Сатане, когда рядом с ней словно из ниоткуда материализовалась сама принцесса Ада. — Ты в порядке, дорогая? — Чарли обняла Октавию за плечи. Ее поведение всегда отличалось некоторой бесцеремонностью, но воспринималась она скорее как непосредственность. Тут то ли работала репутация ее всесильного отца, то ли собственное обаяние Чарли. — Все хорошо, ваше высочество, — Октавия присела в неловком книксене. Чарли лишь покачала головой. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что на них никто не обращает внимания, она шагнула к Октавии ближе и заговорщически понизила голос. — Я слышала, что случилось с твоим отцом. Мне так вас обоих жаль. Октавия, не удержавшись, фыркнула. Меньше всего на свете она хотела, чтобы ее личная драма обсуждалась адской знатью. С другой стороны, иного ожидать и не следовало. После того, как ее отец на все круги Ада заявил о своей любви к низшему бесу и променял на его свободу жизнь высокопоставленного Гоэтия, его имя уже несколько месяцев полоскалось всеми кому не лень. Имя Октавии упоминалось куда реже, но тоже, увы, не было забыто. Только вчера она видела в газетном киоске желтую газету, на обложке которой красовалось ее фото. “Юная Гоэтия во главе уважаемого дома: как повлияла Октавия на решение своего отца”, — гласил заголовок. — А вот мне его совсем не жаль! — Вспомнив об обложке, Октавия до того разозлилась, что позабыла о годами впитываемой от отца вежливости. — Он сам выбрал свою участь! Выбрал быть изгнанным! Лишиться денег и власти! Остаться без сил! Остаться с… с… с ним… Октавия раздраженно ухнула и поспешила сделать глоток из своего бокала. Она и так рассказала уже слишком многое. Еще чуть-чуть и она бы продемонстрировала принцессе Ада все свои самые негативные черты. Впрочем, Чарли не выглядела огорченной или разочарованной. Напротив, ее красные глаза лучились сочувствием. — О моя дорогая, — Чарли снова порывисто обняла Октавию и теперь стояла, прижимая ее к собственной груди, не желая отпускать. — Я очень-очень тебе сочувствую. Ты с ним сейчас общаешься? — Что? Нет! — Но почему? Гоэтия вам запрещает? Давай я поговорю с отцом, уверена, он сможет на них надавить и… — Никто нам ничего не запрещает! Это я не хочу! — Но почему? — Потому что… потому что… — Из глаз Октавии сами собой заструились слезы. — Потому что он меня бросил. — Милая, но это же не так. Твой отец тебя не бросал. Он всего лишь расстался с твоей матерью. Это дорогого ему стоило, да, но, поверь мне, тут нет его вины. — О, ну конечно! — Октавия вывернулась из объятий Чарли и скрестила руки на груди. — В том, что он никогда не любил мою мать, нет ни грамма его вины! — Мне казалось, у твоих родителей это было взаимно… Не пойми меня неправильно, я с ними не так уж близко знакома, но… то, как отзывалась о твоем отце твоя мать, то, как они вели себя друг с другом, не производило впечатления гармоничного брака. Не обижайся, но на самом деле развод Столаса и Стеллы не стал ни для кого сюрпризом. Признаться, я даже рада, что после всего этого твой отец так быстро отыскал утешение в другом существе. Гораздо тяжелее вам обоим было бы, уйди он в себя… — Ты не знаешь, о чем говоришь! — О, поверь мне, я знаю… — Чарли перевела взгляд с лица Октавии куда-то ей за плечо. Октавия непроизвольно проследила направление этого взгляда. Она увидела дядюшку Андреальфуса, ругающегося с грешником-котом, Вассаго, который откровенно над ними смеялся, и Люцифера, стоящего чуть поодаль. Впервые за годы, которые Октавия была с ним знакома, тот показался ей довольным. С его лица сошло вечно скучающее выражение, на губах появилась широкая улыбка. Этой улыбке вторила еще одна — такая же открытая, хоть и слегка безумная — украшающая лицо высокого грешника во всем красном. Темные пальцы этого грешника нежно сжимали пальцы самого Люцифера, алые глаза с восторгом вглядывались в его лицо. Эти двое выглядели одновременно и бесконечно счастливыми, и увлеченными лишь друг другом. Октавия, будто подглядевшая за чем-то очень интимным, смущенно отвела взгляд. — А это?.. — Его зовут Аластор, они с папой, ну… вместе… и я… я очень рада, что папа больше не один. — О-о-о-о… — Октавия, кажется, начала понимать. Еще раз украдкой оглянувшись на Люцифера и Аластора, она ощутила, как ее губы сами собой растянулись в такую же широкую, как у них двоих, улыбку. Король Ада и грешник вели себя так, будто их связь естественна. Они не стеснялись ее, не прятались от чужого осуждения и, судя по всему, получали поддержку и от Чарли, и от остальных жителей отеля. Октавии внезапно стало обидно за своего отца. За всю ту грязь, что лилась на его голову, за то, как влюбленность разрушила ему жизнь, за то, что она сама не смогла найти в себе сил на поддержку. Захотелось увидеть отца прямо сейчас. Обнять, сказать, что она понимает. Возможно, даже извиниться… — Я, наверное, пойду. — Октавия поставила бокал на ближайший столик. Чарли только понимающе кивнула. Порывисто обняв Октавию еще раз, она отвернулась от нее и двинулась в сторону других гостей. Октавия же зашагала к выходу. *** Этот день мало чем отличался от предыдущих. Столас проснулся от запаха поджаренных полевок, скинул с себя целый табун плюшевых пони, которыми Блиц обкладывал его, когда сам вставал с кровати, и пошел в душ. После утреннего душа был завтрак, после завтрака — сеанс долгих поцелуев, после сеанса долгих поцелуев — поездка на работу. Столас ощущал себя почти счастливым. Блиц окружал его такой заботой, на которую он не мог раньше и надеяться. Как самый лучший бойфренд, тот внимательно относился к каждой просьбе Столаса, поддерживал любое его начинание, казалось, понимал почти без слов. Столас чувствовал себя, как героиня ромкома. Единственное, что серьезно омрачало его жизнь — это отсутствие связи с дочерью. После того разговора на Грешнество, он больше ни разу ее не видел. Октавия продолжала игнорировать его звонки, заблокировала во всех соцсетях, даже на отправленное по старинке бумажное письмо не ответила. Столас боялся, что она и вправду исчезнет из его жизни на сотню лет, не мог с этим смириться, но понятия не имел, что делать… Почувствовав, что его мысли снова захватывает темная тоска, Столас взялся разбирать бумаги ИМП. Он уже давно уяснил, что Милли и Блиц правы: работа и вправду была наилучшим способом отвлечься от грусти. Он как раз заполнял очередную налоговую декларацию, когда услышал стук в дверь. — Заходите! — крикнул он, не отрываясь от бумаг. Дверь скрипнула, по старому паркету прошуршали тихие шаги. — Пап… — раздалось смущенное. Поначалу Столас решил, что ему послышалось, потом, что он от тоски начал сходить с ума. Он нерешительно поднял голову, да так и замер — в каком-то метре от него, прямо посреди офиса ИМП, стояла Октавия. — Ок… Ок… — от потрясения и робкой радости Столас толком не мог произнести и слова. — Папа! — Глаза Октавии увлажнились. — О, моя дорогая! — Столас, увидев слезы дочери, вскочил со стула и бросился к ней. Стопка бумаг за его спиной накренилась и рухнула, документы рассыпались по полу, но Столасу было наплевать. Он сжимал Октавию в объятьях. — Ты в порядке? Тебя кто-то обидел? Это Андреальфус? Это кто-то из Гоэтии? Только скажи мне и я… я… — Все хорошо, пап! — Октавия приникла к груди Столаса и зарыдала, теперь уже по-настоящему. — Все хорошо! Я просто так соскучилась! — И я! Я тоже очень соскучился! — Столас, что там происходит? На нас нападают? О-о-о-о… Ох! — Блиц, очевидно услышав шум, выскочил из кабинета, держа руку на кобуре, и тут же шагнул обратно. — Я… Я не буду мешать… — Подожди! — Октавия вывернулась из рук Столаса и обернулась к Блицу. — Не уходи! Я хочу перед тобой… вами обоими извиниться. То, как я отреагировала… это было так по-детски. — Дорогая, ты ни в чем не виновата… — Виновата, пап! Я не должна была тебя оставлять! — Нет, это я был не должен! — Папа! — Октавия! — Па-а-ап! — Вия… — А ну тихо, оба! — Столас почувствовал, как его прижимают к Октавии, а затем сдавливают в медвежьих (на самом деле, волчьих) объятьях. Через мгновение к этим объятиям прибавились вторые — не менее сильные, но стискивающие не за плечи, а в районе бедер. Глаза Столаса наполнились слезами, но уже не боли, а радости. Его дочь, его бойфренд, Луна — все были вместе. Обнимали друг друга, поддерживали. Были, наконец, одной семьей.