forwarding

⁃ Только ты мог сказать мне такую глупость с серьезным видом! - всплескивая руками, воскликнул Чонвон. - Мы перерыли абсолютно всю комнату, но так ничего и не нашли. ⁃ Ну пожалуйста-а-а, - протянул Ким Сону, запуская ладонь в растрепанные волосы и шумно выдыхая. - Если ты найдешь эту тетрадь, можешь просить у меня все, что хочешь! Поиски той самой тетради, которую Ян Чонвон успел возненавидеть, начались около трех часов назад, когда его друг, Ким Сону, радостно распахнул двери небольшой студии и воодушевленно заявил, что он все же решил пересдать историю искусств, которую успешно завалил два курса назад. Стремление к знаниям Сону не сулило ничего хорошего, и Чонвон, прокручивая в голове мысль о потраченном впустую дне, пропустил гостя в прихожую. ⁃ Я вспомнил, что у тебя были лучшие конспекты на курсе, поэтому мне нужна твоя тетрадь для подготовки, - Сону хитро улыбнулся. - Ты же знаешь, что на пересдачах я уже как у себя дома, помоги мне хотя бы один раз! ⁃ Этот раз уже явно не первый. Не знаю. Все еще не понимаю, почему нельзя готовиться заранее и сдавать вовремя, - вздохнул Чонвон. - Ладно, пошли искать. Но учти, я не помню, где она лежит, поэтому это надолго. ⁃ Тогда я поставлю чайник, - Ким Сону прошмыгнул на кухню, игнорируя недовольные комментарии от Чонвона. Поиски затянулись надолго, как и обещал Ян Чонвон. За это время друзьям удалось дважды поругаться, помириться и прийти к выводу, что если рукописи и не горят, то точно исчезают. ⁃ Подожди, а что это лежит? - Сону потянулся к старому полароиду, из-за которого выглядывал кусочек голубой обложки. - Кажется, это она? Чонвон расслабленно выдохнул. Еще никогда он так отчетливо не убеждался в том, что тот, кто ищет, всегда найдет. Тревога давала о себе знать, пока в голове уже крутился список предстоящих на сегодня дел: поставить стирку, забрать посылку, написать пару лекций для получения зачета и поработать, а еще… ⁃ Не знал, что ты хранишь полароиды. Такое старое фото, уже успело пожелтеть, - Сону вертел полученную фотографию, словно стараясь рассмотреть в ней свои шансы на успешную пересдачу. - Тебе здесь на вид лет шестнадцать, больше и не дашь. А кто это парень слева? Очевидно, что не из нашей школы. Кто это? ⁃ Кажется, тебе пора. Забирай, пожалуйста, тетрадь и иди готовиться к пересдаче. Напишешь потом, получилось или нет, - Чонвон почти вытолкнул Сону из комнаты, рукой указывая на выход. Ким вздохнул, но промолчал, складывая тетрадь в шоппер. И, ослепительно улыбаясь, он выскочил из квартиры, громко хлопая дверью, и побежал вниз по лестнице. Сам того не зная, оставляя Чонвона наедине с воспоминаниями, которые заставляли его не столько радоваться, сколько грустить об упущенных возможностях. Чонвон прекрасно помнил имя человека, который ослепительно улыбался камере. Его звали Пак Чонсон. Он был самым старшим в отряде и, наверное, самым необычным человеком из всех, кого когда-либо знал Ян Чонвон. Никто не мог понять, почему из всех мест для летнего отдыха Пак выбрал именно это. То, как Чонсон выделялся среди всех относительно одинаково одетых и скромных корейцев, трудно было не заметить. Чонвон не мог не оценить природного обаяния старшего. Ему казалось, будто бы весь мир крутился лишь вокруг этой улыбки, ставшей центром теплых воспоминаний юношества и предметом первой нежной любви. Любовно оглаживая большим пальцем угловатые черты чужого лица, он с нежностью погрузился в воспоминания. Первая поездка в лагерь. Мама бережно пакует его чемоданы и просит почаще звонить ей, на что отец шутливо заявляет, что все птенцы хоть когда-нибудь покидают родное гнездо. Чонвон неловко мнется на месте и ищет в толпе хоть одно знакомое лицо. Знакомых не находится, зато он видит то самое, которое будет сниться ему еще пять лет после последней встречи. Парень представляется двумя именами: «Джей — мое американское имя. Пак Чонсон — корейское, приятно познакомиться». Он носит темные очки-авиаторы на переносице, поправляя их каждый раз, когда они норовят соскользнуть с аккуратного носа. Его лицо обрамляют по-модному выкрашенные блондинистые пряди, которые кажутся блестящими и мягкими на вид. Пак Чонсон разговаривает с ярким американским акцентом, иногда вставляя в речь английские слова, и Чонвон искренне жалеет, что его знаний языка недостаточно, чтобы понять, что имеет в виду Джей. Ян Чонвон громко смеется над его шутками, шепотом подпевает его песням под гитару и влюбляется. Окончательно и бесповоротно. Так, что невозможным кажется думать о ком-то другом. ⁃ И почему мы тогда перестали общаться? — Чонвон хмыкнул, переворачивая фотографию. На обороте красовалась неаккуратная надпись: «Это мой имейл! Напиши мне, когда вернёшься домой». Чонвон бесшумно выдохнул, устремляя расстроенный взгляд в белый потолок. Будто бы это было так просто. С момента окончания смены он не раз порывался написать ему, но каждый раз его останавливало жгучее чувство страха. Зачем он нужен такому, как Чонсон? Ведь наверняка тот не страдает от недостатка общения и вряд ли будет скучать по какому-то парню из лагеря. Ян Чонвон прекрасно помнил, что Джей был для него недосягаемой мечтой. То, что Чонсон был так близко, он считал счастливой случайностью и понимал, что у этого счастья есть свой срок. И жаль, что у Ян Чонвона не было талона на его продление. И как бы смешно и грустно это ни звучало, Чонвон лишь продолжал лелеять в груди нежное чувство еще долгие годы после отъезда друга. Зачем он все это вспомнил? А забывал ли об этом вообще? И Ян Чонвон, не сдерживая внезапного порыва, будучи взрослым человеком старше двадцати с новой жизнью и множеством в ней кардинальных перемен, открыл свою почту. А что написать? «Привет, ты мне нравился? Я, кстати, тот парень из лагеря!» Вдох-выдох, и на экране в папке «Отправленные» высвечивается письмо. «Привет! Меня зовут Ян Чонвон, помнишь меня?» Пути назад уже не будет. Ян Чонвон отправил письмо на имейл, которым уже как пять лет никто не пользуется.

***

Тишина кабинета прервалась стуком в дверь. Чонсон с явным нежеланием оторвался от монитора, пару раз промаргиваясь, чтобы сфокусировать взгляд на двери, расположенной далеко от письменного стола. Ему не нужно было отвечать — в кабинет уже успела войти его секретарь. В периоды, когда Пак Чонсон буквально ночевал на работе, разрешение войти было чистой формальностью. — Господин Пак, я проверила вашу рабочую почту, — девушка сразу нажала на кнопку включения планшета, слегка нахмуривая брови. Она знала своего начальника уже несколько лет и была хорошо осведомлена, что он не любит тратить время впустую, поэтому всегда старалась говорить кратко и по делу. — Однако мне кажется, что здесь есть письмо, на которое вам следует взглянуть лично. — Ханыль, я доверяю вам как себе. Крайне сомневаюсь, что с учетом текущей занятости есть что-то, требующее моего срочного внимания. Это возможно отложить на потом? — выдохнул Чонсон, измученно потирая виски. Неделя действительно выдалась тяжелой, и последнее, чем сейчас хотел бы заняться Джей, — это исследовать письма в своем почтовом ящике на предмет важности. — Я предполагаю, что сработало перенаправление почты. По вашей просьбе старый почтовый ящик был настроен на форвардинг на новый адрес, поэтому все письма, которые были отправлены на старую почту, были автоматически пересланы на ваш рабочий почтовый ящик, — объяснила Ханыль, с неловкой улыбкой поглядывая на уставшего босса. Чонсон угукнул, пустым взглядом уставившись на секретаря. — Пришло личное письмо. Я перенаправила его вам. Все же, найдите пару минут и прочитайте, — Ханыль направилась к выходу из кабинета. — И больше не просите меня принести кофе, хватит вам на сегодня. — Ханыль, иногда у меня создается впечатление, что я искал секретаря, а нашел жену, — с улыбкой сказал Джей. — Упаси боже, я бы развелась с вами в первую же неделю, — засмеялась Ханыль. — Чтение никогда не занимало у вас больше часа. — Это ведь не намек? — Пак поправил очки на переносице и взглянул на пустую чашку. Белизну фарфорового дна было тяжело разглядеть из-за коричневого налета. Ханыль всегда дочиста вымывала посуду — за эту педантичность Джей ее, если и не любил, то очень уважал; однако поддерживать чистоту кофейного сервиза было невозможно в ситуациях, когда Пак Чонсон настойчиво требовал пятую чашку в одиннадцать утра. У него всегда не хватало времени на сон. Однако, во всяком случае, на поход к врачу время в забитом под завязку графике было бы выкраивать труднее. — Он самый! — аккуратно прикрыла за собой дверь, внимательно прослеживая, чтобы действие было бесшумным. Джей откинулся на спинку кресла, расстегивая первую пуговицу рубашки. Жесткий воротник неприятно впивался в кожу, что не могло не вызывать дискомфорт. В условиях плохо проветриваемого кабинета и палящего сквозь щели жалюзи солнца Чонсон невольно вспомнил свое первое лето в Корее. Он нередко задумывался о том, как ему хотелось бы взять выходной и уехать к морю. Погулять по белому песчаному берегу, наслаждаясь прохладным ветром, пока волны щекочут ступни, изрезанные мозолями от долгого ношения лаковых туфель.

***

— Ты знаешь, что меня раздражает, когда ты стучишь по зубам ногтями, но ты почему-то продолжаешь это делать. Скажи честно, провокация или исключительно природная вредность? — Чонвон ткнул Сону в щеку, специально рассчитал, чтобы побольнее было. Он неспеша потянулся, пытаясь размять затекшие в результате долгой неподвижности конечности. Ночные аниме-марафоны были хорошей традицией в старшей школе, но на последнем курсе университета недосып ощущался гораздо острее, а спина так и норовила сыграть в русскую рулетку. И едва Чонвон обрадовался тому, что сегодняшнее утро не кажется таким уж ужасным, ощутил с математической точностью выверенный удар в левый бок. Он моментально зажмурился, выдыхая от неожиданности: — Я тебя ненавижу. Ты обездвижил меня на ближайшие три дня. — Ты обесчестил меня, назвав вредным. Один-один или ничья, как тебе больше нравится, — Сон попытался незаметно улизнуть, но на полпути был схвачен за лодыжку холодными пальцами. И хватка, справедливости ради, была очень крепкой. — Я не задеваю твою честь, а лишь отрицаю ее наличие, — Чонвон слегка сжал руку, вызывая у «оппонента» наигранный скулеж. — Прекращай драматизировать. С тебя завтрак, я в душ. — Ты стал нудным или это возраст? — ядовито улыбнулся Ким. — И завтрак на тебе. По крайней мере, у меня нет желания отравиться. Если бы Сону попросили описать Чонвона, то он без промедления назвал бы его эмоциональным. Разумеется, менее эмоциональным, нежели сам Сону. Его эмоции никогда не были яркими — вроде тех вспышек, которые случаются у людей в значимые моменты жизни или просто в результате приятных мелочей, которые заставляли Ким Сонучуть ли не подпрыгивать на месте. Чонвон был мягким, и эта мягкость проявлялась во всем. Несмотря на порой колкие комментарии, он оставался обладателем необычайно нежной улыбки, которой старался делиться со всеми. В тот день они собрались в просторном лагерном зале, спроектированном под кинотеатр. Парни из старших отрядов помогали вожатым двигать стулья и столы, сохраняя перед младшими невероятно серьезные выражения лиц, иногда нарочно хмуря брови. Когда настал момент выключать свет и зажигать свечи, появился и Чонвон. Будучи внешне спокойным, ему тяжело удавалось сохранять внешнюю невозмутимость при трепещущем в груди сердце при виде такого Чонсона. Сидящего, как и всегда, в центре внимания и прижимающего к груди гитару. Чонвону тогда казалось, что никто не сможет понять Чонсона так, как он. Ведь несмотря на спокойный вид старшего, Ян не мог не заметить натянутую улыбку и грустные глаза. Чонвон не мог не подойти к нему и оставить без внимания. Когда все начали расходиться, он выгадал момент и тихонько подошел к Чонсону, слегка дергая его за рукав: «Я не знаю, и вряд ли могу предположить, что случилось, но знай, что после дождя всегда появляется солнце». И Чонсон, наклонившись к нему, негромко ответил: «Твоя улыбка очень нежная. Мне кажется, как будто ты веришь в меня больше, чем я сам». Дождавшись хлопка двери в ванную, Чонвон, как ошпаренный, резко повернулся к телефону. Рывком вырвал зарядку из устройства и, со сжатыми в тонкую линию губами, принялся листать почту. Перепроверил несколько раз — реклама, вакансии, спам-рассылка, университетские мероприятия. Зашел в раздел отправленных писем — пусто. Чонвон неспеша повернулся к зеркалу, поднимая глаза на свое сгорбившееся и тоскливое отражение. Он не видел себя. Ему казалось, что он уставился в пустоту, ведь было крайне трудно назвать серый силуэт собой. Чувство вины нарастало, а от чувства стыда и искренней обиды неприятно защипало глаза. Ян Чонвон прокашлялся, стараясь унять ком в горле и сдержать подступающие слезы. Ему хотелось оправдаться, хотя бы перед самим собой. Правильные слова все никак не находились: «Я ведь просто хотел узнать, как он». Чонсон действительно удалил его письмо. И на что он, собственно говоря, надеялся?