Даже тогда

      Ты причиняешь мне боль.       Не думаю, что ты этого в действительности хочешь. Я же знаю тебя с самого детства. Ты никогда не хотел ранить кого-то намеренно, но всегда выходило лишь так. Словно жизнь скалилась на тебя, огрызалась и отшвыривала на обочину существования, как ненужную шестерню, как дефект, полный неполноценности. Потому ты не умеешь и никогда не умел не ранить людей, ты всегда оставался таким беззлобным, обиженным эгоистом. Как невыросший ребёнок, как злое неразумное дитя, как глубоко несчастный и потому агрессивный подросток, как дикая собака, получающая пинки по тощим, запаршивленным бокам и потому зло скалящаяся на любого мимо проходящего. Ты так и остался таким, Джимми. Ты такой и есть, потому я верю, что мне причинять боль ты не хотел. Может быть и им тоже? Так получилось само? Или ты просто был слишком оскорблен несправедливостью своего бытия, что выместил эту обиду на тех, кто верил в тебя, кто верил тебе, кто смотрел на тебя, как на друга. Это так жестоко, Джимми…       Я должен тебя ненавидеть, я должен смотреть на тебя с такой злостью и отвращением, как смотрят на грязь, что прилипла к белым, чистым туфлям. Я должен тебя осуждать, презирать, желать тебе мучительной смерти. Я должен был ударить тебя, пока мог. Я должен был схватить тебя за грудки и встряхнуть, прибивая к стене, должен был сломать тебе нос и челюсть, чтобы ты захлебнулся в крови и чувствовал боль. Боль сравнимую с той, что ты причинил ей. Неужели ты думал, что сможешь избегнуть ответственности… Джимми, я обязан тебя осудить, но я не могу. Мне так пакостно на душе от этого. Словно я плохой человек, словно не человек вообще больше. Я попал в западню, я болен, и имя этой болезни твоё. Два слога, а порой и один. Между мной и тобой было столько всего, будто целой жизни не хватило бы, чтоб пережить это вновь. Я помню тебя ребёнком. Я помню твои всегда злые и грустные глаза. И смотря на тебя сейчас, я вижу все то же. Прости, Джимми, я не могу тебя ненавидеть. А должен бы, чтобы ты очнулся от этого сна, как от пощёчины. Но я не в силах.       Твое имя тлеет на губах, как пепел горячей папиросы. Ты тушил их всегда об себя, словно жаждал причинять боль другим, но никак не мог дотянуться до кого-то кроме себя. Твоя кожа на ощупь как сухая ткань. Она изрезана шрамами и ранками. Она больная и серая, а сейчас так и вовсе белая, обескровленная. Я люблю твои руки. Они пахнут тобой. Твоим запахом дешевых сигарет, мыла, старых, застиранных вещей, твоей квартиры с тараканами и гниющими шмотками на балконе, твоим облезлым котом, который и не твой вовсе, такой же бродяжка, каким являешься и ты. Твои глаза — это черные дыры, это белые пятна на карте, это колючая тьма и холод. Твои глаза — это чистая ненависть ко всему живому, такая горячая и ледяная одновременно. Ты ненавидишь всех и меня в особенности. Я люблю тебя. Твои губы на вкус как дешевый алкоголь. Они покрыты ранками, уголок рта всегда надорван. Ты весь состоишь из болезненных деталей, весь неказистый и убогий. Все это в тебе заставляет меня улыбаться. Будь ты идеалом, Джимми, никогда не стал бы моим…       Я не знаю, кто ты мне. Друг это слишком мало для моих чувств и слишком много для того, что ты сделал. Коллега это слишком холодно и отстранённо, нас ведь единят годы. Долгие годы недуга. Возлюбленный слишком напыщенно и вульгарно. Я люблю тебя, Джим, но не так. Не так, как пишут в дешёвых бульварных романах, не так, как показывают в рыготных романтических драмах. Я люблю тебя, как Солнце Луну, как ночь день, как жар тень, как любовь ненависть, как Керли Джимми. И не могу сказать того иначе.       Ты целовал меня жадно, как обезвоженный, припадая к источнику живительной влаги. Ты плакал, как брошенное дитя, которым ты всегда был. Ты делал мне больно, ты смотрел на меня, как на виновника твоих несчастий, а я молчал, как осуждённый перед судьёй, как приговоренных перед гильотиной. Ты мой горький недуг, ты моя смертная кара, ты мое несчастье, проклятие, злой рок. Ты мой мир, весь уродливый и пустой, ты отвратная гадость, которую я хочу обнять и никуда не пустить. Ты мерзавец, ублюдок, убийца, насильник, психопат, гнида, предатель, мразь, но все мое. Ты последний вагон в уходящем составе, ты забытая кукла в парке, ты нечто, чего нельзя брать, но так хочется. Как наркотик, как дешевая дурь, как горящая в венах инфекция.       Что ты сделал со мной, Джим? Во что ты меня превратил? Не физически, нет… Я и сам это вижу… Морально, Джим, морально. Я всегда шел, жил, как живётся, как правильно, чеканя шаг и говоря то, что должен. Идеальный человек идеален во всем, таким я хотел быть, таким я был всю мою жизнь. Хороший и заботливый сын, милый парень, отличный ученик, преданный друг, честный гражданин, ответственный работник и, наконец, надежный капитан. Это я. Я, Джимми. И как сочетание этих ролей, совершенная доля моей души обязана была тебя проклясть и причинить тебе боль. Но во всем моем сердце было глухо и пусто. Это ты сделал меня таким. Высосал человечность до капли, заставил искать оправдания монстру, заставил пытаться смягчить то, что ты сделал. Как только им хватает сил смотреть на что-то вроде меня… Мы должны были стать противоположными, но оказались чертовски близкими.       Я тебя ненавижу.       И люблю. Все разом. Горький стакан дерьмого пойла. Пей до дна эту дрянь и не подавись, не кривись, жри, что дают. Оставь на моих губах отпечаток холодного касания. Предложи дорогу в ад. Хотя я уже там, Джимми, я хочу домой, но мой дом там, где ты, а тебе вечность гореть в сатанинском огне. Ты надел мне на шею петлю и сам же затянул, ты утопил меня в луже, отрезал голову струной от гитары, ударил, а потом обнял, чтобы вонзить в спину нож. Что ты такое? И что ты со мной сотворил?.. Это не привязанность, это больная зависимость, это нужда, это жадность. Мне нужен ты весь, все твоё дерьмо, все твои грязные потроха. Я тебя ненавижу, желаю ударить, но лишь понарошку. Как и ты меня ценишь понарошку. А ценил ли вообще? Ты ужасный человек, ты душишь меня без рук, ты убиваешь без ножа. Причиняй мне боль, рви мое тело. От него ничего не осталось. Мою душу ты сожрал, подчинив меня себе. Ты убил человека во мне. Ты убил меня, ты родил меня, другого меня. Меня жадного.       Ты немножечко болен, Джимми.       Тебе нужен добрый доктор в белом халате и белая, теплая комната. Тебе нужно прилечь и отдохнуть. Перестань извиняться. Прощения стоит просить у тех, кто тебя винит. У них прости, ты разрушил их жизни, убил на корню чужую любовь и духовный свет. А меня ты уничтожил давно. Разломал и оставил рядом, как маниакальный кукольник. Да и я тебя не виню. Джимми. Я просто тебя ненавижу. За то, что ты сделал с ними. Меня ты мог разбивать сколько угодно, но они ничем такой участи не заслуживали. Как ты мог? Но разве ты скажешь мне… Ты молчишь. И даже в глаза не смотришь. Я хочу, чтобы ты набрался смелости и взглянул на меня так, как всегда. Я твой палач, твой адвокат, твой вечный симптом жгучей болезни. Это любовь, Джим. И ты ею тоже болен. На твоем лике не появлялась улыбка уже очень давно. Я бы растянул уголки твоего рта, заставил скорчить гримасу. Чтобы ты болезненно кривился, коряво пародируя эмоции людей. Словно тряпичная кукла, словно нечто маложивое.       Ты предал меня, позволив тебя полюбить. Ты мерзавец. Ты зло во плоти, ты кошмар, ты отчаяние обречённых. Ты тихое море со штормовыми тучами на горизонте. Ты тошнота на грани с рвотой. Ты мертвый язык, ты мумия в саркофаге, ты грешник, который будет вечность рыдать в роковом огне. Ты оставляешь меня одного. Опять. Ты уходишь. А мне так холодно…       Убей себя, Джимми, не заставляй меня ждать, не заставляй меня выносить это больше. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты разрушил и себя.       Я люблю тебя. Жаль, не понарошку.