Холодно, тепло, горячо

Первое прикосновение было теплым. Ладонь — ладонь же? — коснулась его колена и легко скользнула вверх по бедру, задержалась на подвздошной кости и медленно поползла на пах. В тишине спальни Гэвин почти услышал, как короткие волоски шуршат по скину. Или пластику? Гэвин вздохнул, но не устало, а предвкушающе, и дернул запрокинутой вверх рукой. — Ш-ш-ш, не двигайся, — прошептал над ухом Ричард, и Гэвин замер. — А если не смогу? — тоже прошептал он и открыл глаза. Ничего не изменилось — темнота осталась непроницаемой, и даже свет от фонарей, что вечно падал на их окна, сейчас куда-то исчез. — Ты разбил фонари? — ужаснулся Гэвин со смехом и вздрогнул, когда запястьев коснулось что-то холодное и щелкнуло. — Серьезно? Наручники? — Ты много говоришь, — судя по дыханию на лице, Ричард смотрел прямо на него. — А я хотел бы услышать стоны. — Плохо стараешься? Гэвин таращился в темноту, но не увидел — лишь почувствовал, — как холодные пальцы Ричарда коснулись его губ, скользнули на шею, очертили кадык. Каждое прикосновение ощущалось очень ярко, и Гэвин сам не заметил, как сосредоточился на них. Матрас прогнулся, когда Ричард сел ближе. — Дай мне минуту, — прошептал он Гэвину на ухо, и у того волоски встали дыбом от обещания в его голосе. Гэвин вздрогнул и напрягся, когда ледяная ладонь легла ему на грудь, а пальцы сжали сосок, замораживая его. Другой сосок ущипнули — он почти вскрикнул от неожиданности и замер, чувствуя жар. Вторая рука Ричарда почти обжигала. — Эй, холодно, — Гэвин дернулся, — нет, горячо. — Да, — ответил Ричард лаконично, и ледяное прикосновение, от которого ныла кожа, сменил теплый нежный рот. Ричард обхватил сосок губами, разнежил мягким языком, согрел, и Гэвин подался к нему, млея от удовольствия. И тут же Ричард сжал зубы, прикусил, а потом втянул сосок сильнее, всосался, наверняка оставляя вокруг него засос. И следы от зубов. Гэвин выгнулся и вскрикнул, тонкая нить боли пронзила его, струной протянулась от груди к паху, накрутилась на колки возбуждения. Боль длилась, зубы Ричарда царапали и сжимали, и Гэвин запрокинул голову, подставляясь и тяжело дыша. Когда Ричард выпустил истерзанный сосок, он накрыл его прохладной ладонью, и Гэвин выдохнул, почти расслабился, но рано — Ричард убрал горячие пальцы с другого, облизал его и подул, отчего кожа покрылась мурашками. И тоже всосал и прикусил. Гэвин хотел, мог это вытерпеть, он лишь дернул руками, отчего звон цепочки показался ему почти оглушительным, но Ричард уже оторвался и сжал жесткими пальцами оба соска, выкрутил и оттянул, отчего боль разлилась по телу Гэвина широкой горячей волной. Член туго ткнулся в прохладный пластик бедра Ричарда. Гэвин не сдержался и застонал, всхлипнув на вдохе и прогнувшись следом за тянущими соски руками. — Так лучше, — прошелестел голос в темноте. Гэвин едва его услышал, потому что соски все еще тянули и мяли, и они горели, разгоняли жар в груди, подстегивали колотящееся сердце. Боль накатывала волнами и тут же прерывалась вспышками острого удовольствия, Гэвин дергал бедрами, то выставлял грудь, то пытался уйти от болезненных сжатий и снова стонал и толкался бедрами, стараясь попасть членом Ричарду в бедро — потереться. — Такой горячий, — один из сосков перестали терзать, и его накрыли прохладные губы — Гэвин даже не понял, какой их них пощадили, а какой продолжали тянуть и безжалостно мять. Язык Ричарда мягко прошелся по истерзанной коже, приласкал, поиграл кончиком, и онемевшую кожу закололо иголочками. У Гэвина промелькнула мысль, что иголочки вполне могут быть у Ричарда на языке, но тут же исчезла — тяжелое и твердое бедро вклинилось ему между ног, и Гэвина прижало к кровати тяжелое тело. Корпус? Да и хрен с ним, ему было все равно, когда Ричард ласкал его так, как Гэвину нравилось. — Ты горишь, Гэвин, — сказал Ричард с восхищением в голосе, — пылаешь в темноте так, что даже больно. Вот здесь, — он накрыл его грудные мышцы руками и снова — черт, снова! — сжал соски между большими пальцами и указательными, выкрутил, и боль накатила с новой силой, невероятно острая и чертовски сладкая. — И вот здесь, — в промежность уперлось его бедро, и Гэвин тут же потерся об него яйцами и членом. — Я ебучий красавчик, — простонал Гэвин, задыхаясь, — только кое-чего не хватает. — Света? — Члена в жопе! — Гэвин потянулся, почти ткнулся в темноте в Ричарда, прижался лицом к гладкой щеке и зачастил шепотом: — Ну давай, ты же хороший старательный мальчик, хорошо выучил урок, но теперь вторая серия, хватит мучить бедолагу детектива. Вставь ему свой член, хоть горячий, хоть холодный. Хоть, мать его, тепленький! У меня соски сейчас отвалятся, Ричи! Так больно, детка, как же хорошо! — он всхлипнул и дернулся, звякнула цепочка наручников. Ладони еще раз прижались к сосками, помассировали и исчезли, Гэвин открыл было рот попросить уже не так вежливо, но его ноги подхватили под коленями и задрали выше, еще выше, почти к плечам, он ахнул и замер, когда к заднице, к чувствительным мышцам входа, прижался член Ричарда — теплый и скользкий — и чуть надавил. В пах плеснуло жаром, ягодицы поджались в предвкушении. — А растягивать не будут? — успел поинтересоваться Гэвин, но головка уже надавила, туго и медленно проскользнула внутрь. Гэвина захлестнули острые чувства: беспомощности и смирения. Руки скованы за головой, жесткие и тяжелые ладони прижимают его к матрасу, а в задницу медленно въезжает толстый член, выбивая из глаз слезы… Это было так хорошо, что слезы брызнули от удовольствия, растворения в этой темноте, полной Ричарда и его решений. Бедра Гэвина разъехались шире, колени коснулись плеч, а задница раскрылась. Член ныл и беспрерывно тек, и Гэвин зажмурился, принимая. Он помнил, какая у Ричарда головка, и теперь чувствовал ее — как она толкается у входа, как венчик цепляется за тугие пока края, и от этого бедра начинали дрожать — из легкой, вроде, боли рождался такой кайф, что туманилось в голове. А потом Ричарду надоело играть, и он толкнулся на всю длину. Вытащил и задвинул еще раз, чуть изменив положение бедер. И попал куда надо — ткнулся членом в простату, и Гэвин захрипел, стал ловить раскрытым ртом воздух, но тот, слишком тягучий, не шел, и под сильными толчками Гэвин забился, как рыба на берегу. Он словно превратился в нерв, протянутый от задницы сразу к мозгу, и пока Ричард его трахал, мог только повторять: — Да. Да. Да! Задница наконец расслабилась, Ричард, наверное, добавил смазки, и теперь с каждым толчком в ней хлюпало, шлепки стали влажными и липкими. А член Ричарда стал разогреваться. Сначала Гэвин, плывущий в мареве удовольствия, ничего не замечал, но с каждой секундой становилось все горячее, натруженные мышцы уже почти обжигало, и он раскинул ноги еще шире и приподнял бедра. Он стонал на каждом толчке, весь пах, задница и бедра просто горели, пылали жаром, он распахнул глаза, чувствуя, что вот-вот, что он подходит к грани, что может кончить так, не прикасаясь к ноющему члену, который на каждый толчок бился о его собственный живот, и этого было так мало, так мало! — Гэвин, — прошептал Ричард над ним, и темноту разбавило мягкое голубое свечение. Стыки между панелями медленно разгорались, и Ричард — без скина, такой, каким появился на свет — проявлялся из тьмы, нависая над Гэвином. В его глазах блеснули неоновые искры, и Гэвин всхлипнул от щемящего чувства — это было так красиво! И красота нагнулась к самым его губам, Ричард коснулся их своими… и сжал многострадальные соски! Выкрутил, потянул. И поцеловал. Гэвина просто ударило оргазмом — внезапно, без предупреждения. Вспышка удовольствия была такой острой, что вышибла ему на хрен мозги и снова ослепила. Несколько секунд он еще понимал что-то, соображал, что выплескивается, кончает, что его член выталкивает обжигающие струи, а потом и капли. Пах свело, а бедра сковало, и они мелко дрожали, взяв Ричарда в захват. А потом все закончилось, и он блаженно выдохнул. И провалился в негу. Позже он укололся о легкое чувство вины — сам-то даже не поинтересовался, как там Ричард, но тот обтер ему живот и саднящую задницу, освободил руки и растер запястья, поцеловал — Гэвин улыбнулся. А потом Ричард встал и раздернул, наконец, новые шторы. Абсолютно целые фонари бросили теплые отблески на стену и на его высокую фигуру. Ричард обернулся — без скина, с еще чуть светящимися голубым стыками панелей, облитый про краю теплым контуром, и Гэвин, едва разлепивший глаза, залюбовался. — Воды? Охлаждающие пластыри? — услышал он и кивнул. — От тебя все, что угодно. Голос хрипел. Соски горели. В груди было тепло, теплее даже, чем отсвет фонаря на стене в общей спальне.