🍊🍊🍊
25 июня 2025 г., 23:52
***
Что общего между Хан Джисоном и цитрусами? На обоих у Минхо аллергия. И если апельсины, мандарины и все прочие кислые вырвиглазные -ины у Минхо как-то получается исключить из своего рациона, то с Хан Джисоном дела обстоят сложнее. Они коллеги. И работают — буквально — за одним столом. Просто сидят с разных сторон. Лицом к лицу. Вот уж хохма. И ведь говорят же, что судьба — злодейка, но не настолько же? У Минхо аллергия. А от Джисона несет мандаринами. Кисло-сладко, ярко, выразительно и так, что в первый день весь отдел выстроился вокруг него с восхищенными улюлюканьями. Даже их бухгалтерша приковыляла из соседнего кабинета с вопросом, кто тут принес в офис вкусненькое и не делится. Джисон тогда пятнами пошел от смущения — настолько его облепили вниманием. Ну, и да. Он правда пах на весь офис так, будто кто-то ограбил фруктовый ларек. От восторга поплыли все. Кроме Минхо. У которого с детства аллергия на цитрусы. Понятно, что Джисон не виноват — свою природу не выбирают, как и то, быть тебе альфой или омегой, пахнуть цветущей розой или залежалым носком в шкафу, и Минхо, положа руку на сердце, зла на Джисона не держал. Но… Но так сильно пахнуть — это, уффф, простите… Перебор. Нет, Минхо не чешется в присутствии Джисона, да и тех самых красных пятен по шее и рукам у него не вылезает, как, например, было от того пирога с апельсиновым джемом, о котором забыл упомянуть Хенджин, когда проставлялся на кабинет в честь своего дня рождения. От запаха аллергия у Минхо не проявляется — и слава Богу, а то бы вскрылся. Но все же. Вы когда-нибудь пробовали работать восемь часов с корзиной мандаринов под носом? Нет? Попробуйте. Чисто ради интереса. Чтобы, блять, понять, как это тяжело. Особенно — если у тебя аллергия. Ситуация усугубляется тем, что Джисон — напарник Минхо, и даже вариант рассесться в разные углы им не поможет, пробовали. Протянули неделю, после чего Минхо вздохнул и бросил папку обратно за свой стол — перед лицом Джисона. Со словами «хер с тобой, цедровая пытка. мы заебемся бегать друг к другу каждые пятнадцать минут». На том и закончили. На самом деле, если бы не запах, Минхо думает, что они с Джисоном, ну, неплохо бы сконтачились, потому что сам по себе он — объективно — неплохой парень. Да, запашок от него — аж до слез бывает, но в остальном — он дружелюбный, интересный, забавный, хорошо шутит, неплохо выглядит и… Был бы альфой и не вонял — Минхо даже запал бы, наверное. Мордашка-то у Джисона симпатичная. Жаль, что омега. И что пахнет так, что чихать хочется. (Подсознательно). Минхо морщится и сдерживает чих — и смотрит в сторону двери. Нос его не обманывает. В кабинет заходит Джисон. Время — девять семнадцать, и Джисон постоянно опаздывает, ссылаясь то на пробки, то на будильники, то на медленно ползущее метро… Минхо привык — как и все в отделе — что у Джисона то понос, то золотуха, и вовремя на рабочем месте его ждать бесполезно. Зато можно написать ему и попросить взять кофе. Тогда Джисон приходит с двумя стаканчиками американо, парой свежих круассанов и с искренним негодованием, как долго сегодня не переключался светофор. Сегодня Джисон пришел без кофе. И — удивительно — без настроения. А еще в солнцезащитных очках. Четвертого декабря. В минус семнадцать. — Ты бухал? — спрашивает Минхо, не особо думая, потому что Джисон выглядит помятым, хмурым и отстраненным, как будто его утро и правда началось со звенящей головы и стаканчика шипучего аспирина. Он вяло стягивает с себя пухлую серую куртку, не глядя отбрасывает на стол шапку и выглядит так, будто его только что вытащили из постели, причем еще и накричали ни за что. Естественно, Минхо думает о похмелье. — Принести водички? — Не поможет, — хрипит Джисон непривычно низким голосом и откашливается; Минхо моргает и смотрит на напарника так, будто видит его впервые: таких низких, тягучих, глубоких звуков Джисон никогда из себя не извергал (даже во время отрыжки). Он прочищает горло, вешает куртку на вешалку и, все еще не снимая очки, садится за стол, тяжело роняя голову на руки. Минхо чувствует, как запах Джисона привычно поглощает пространство вокруг себя, но не своей ярко-сладкой кислинкой, а ползущей в нижних нотах горечью. Горечь, обычно скользящая бархатным шлейфом за Джисоном, едва уловимая, фоновая и мягкая, становится акцентом его запаха, и Джисон пахнет, как лимонная цедра. Остро, горько и аж до рези в деснах. Минхо думает, что сегодня он обчихается. — Точно не нужна помощь? — уточняет Минхо, пока напарник тихо дышит в сомкнутые на столе руки. Он выглядит не так, как обычно, потому что обычно Джисон наряжается на работу, и даже если он приходит в худи — то это хорошо выглядящее худи. Сегодня же Джисон выглядит так, будто действительно надел первое, что вывалилось из шкафа — в этой мятой застиранной футболке и криво застегнутом кардигане. Джисон вяло мотает головой, пряча лицо в сгибе локтя. — Нормально, хен, — он вздыхает, все еще похрипывая и звуча грубее, чем Минхо привык: обычно голос Джисона звучит на полоктавы выше и живее, напоминает что-то яркое, сочное, а сейчас… Сейчас он звучит… не так. Это странным образом влияет на Минхо. Минхо скользит взглядом по напарнику. Его плечи, обтянутые тканью кардигана, отчего-то кажутся шире и внушительнее, а предплечья с закатанными рукавами кажутся совсем не такими тонкими, какими их всегда видел Минхо. Джисон не уложенный, весь напрягшийся и в то же время обессиленный в принципе весь как будто крупнее обычного, и запах… Черт. От него несет еще сильнее. До Минхо начинает доходить. — У тебя… эти дни? — он спрашивает тихо и аккуратно, сочувствующе, потому что сам знает, как мерзко и неприятно все ощущается в течку и как раздражает каждый шорох вокруг. У него самого течка кончилась буквально неделю назад, и все то время, пока она шла, Минхо чувствовал себя мерзко. Все было противное. Люди вокруг, вещи, дела, работа. Даже сам Минхо — все казалось ему бесячим. Ужасные дни. Одни из худших в году. Джисон нехотя поднимает голову и смотрит на Минхо поверх сползших с носа темных стекол. Минхо пробирает мелкой дрожью от того, какой у Джисона огромный, расползшийся зрачок. И голос. — Ты странно называешь «гон», — говорит Джисон, и Минхо едва не закашливается от резкого вдоха. Стоп. Секундочку. Ему же не послышалось? Гон?.. Наверное, Минхо выглядит, как полный идиот — с приоткрытым ртом и вот этим ахуем в глазах, с которым он таращится на Джисона, потому что тот аж всхрюкивает с насмешкой, лениво собирая себя со стола так, чтобы сесть ровно и включить компьютер. Джисон водит взглядом по монитору — тот стоит чуть сбоку, так что обзору он не мешает — и улыбается, щелкая мышкой. Жмет плечом. — Я забыл купить подавители, так что сегодня, — он вздыхает, — у меня будет непростой день. Извини. Я сильно воняю? — Да, — честно отвечает Минхо, все еще переваривая информацию. Гон??? — То есть — нет, — он поправляется, пытаясь сообразить, как правильнее ответить и не задеть. — В смысле, нормально. Нормально ты воняешь. Не воняешь, а пахнешь. Короче, не переживай, ладно? В смысле… погоди. Блять! ГОН?!?????! — Серьезно? — Джисон выгибает бровь, возвращаясь взглядом к Минхо, и смотрит в глаза поверх стекол. В сочетании с проскакивающей в нотах низкой хрипотцой, со своим общим видом — неряшливым, но возмужавшим — этот жест делает с Минхо страшные вещи. Господь. Это же просто Джисон. Что происходит. — Для тебя это сюрприз? Ты думал, что я омега? Он улыбается — ехидно, знающе — и Минхо от этого неловко и странно, потому что, камон, это же его напарник, с которым он работает уже полгода, это Хан Джисон, воняющий мандариновым джемом на весь кабинет и про которого в офисе шутят, что он их «сладкий апельсиновый мальчик», это Хан Джисон, вечно опаздывающий со странными и нелепыми отговорками, да и вообще — это тот самый нелеповый Хан Джисон, который запинается о собственные ноги, когда несет воду из кулера в коридоре и который глупо округляет глаза, когда видит в компе странную задачу, а потом говорит «хен, а че тут…» и смотрит так, будто он последний человек на планете, который может что-то сам решить, но… Сейчас он смотрит на Минхо поверх стекол своих очков, с этими ненормально-расширенными зрачками, в которых блестит что-то глубоко запрятанное и ждущее момента, чтобы явить себя миру, смотрит с ухмылкой, когда один уголок губ резко вздернут, смотрит прямо, будто поймал Минхо с поличным, и в общем… Джисон моргает и отворачивается к монитору, и Минхо тихо выдыхает через нос, будто ему все это время не давали дышать. Как будто его лишь из доброты и милосердия отпустили с крючка. — Из-за запаха многие думают, что я омега. Ничего страшного, — говорит Джисон по-прежнему низко, но уже живее, и вздыхает, облокачиваясь щекой на кулак, плюща мягкую кожу как упругую моти. На секунду в мозгу Минхо проскакивает иррациональная мысль о том, что, если эту щеку укусить, то на языке расстелется вкус апельсинового джема. Когда Минхо встряхивает головой, чтобы отогнать дурацкие мысли, Джисон уже погружается в работу и спрашивает у него, что по планам на день. Минхо дает себе мысленную оплеуху и открывает пул задач. Позже Минхо много обдумает.***
Обдумывать приходится действительно многое, но не то чтобы это имело какой-то смысл, потому что пять дней, проходящие через Джисонов гон, проходят для Минхо как в тумане. На пятый день — в вечер пятницы — Минхо не выдерживает. Дело не в запахе или в чем-то таком, потому что уже на следующее утро Джисон приходит совершенно обычным и ничем не отличающимся от того Джисона, которого Минхо знал полгода. Пахло от него так же, как и всегда — сладко-цитрусово, резко, но легко, а сам он улыбался, ставя стаканчик кофе на стол и расстегивая куртку под очень плохо скрываемое удовольствие, пока рассказывал о своей очередной причине опоздания. Кажется, он наплел что-то про застрявший лифт. (Хенджин, сидящий за ближайшим от них столом, тихо цокнул, потому что все знают: Джисон живет на втором этаже). В общем, дело не в запахе. Джисон купил подавители, и все вело к тому, чтобы встать на круги своя, потому что Джисон снова пах как мандариновый джем, улыбался, шутил, поправлял уложенные волосы и округлял глаза с «хен, а что за правку сюда поставили? ты в курсе?», но Минхо на него смотрел пять дней и… Нет. Не может этого быть. Просто, блять, не может. Потому что их офисный «апельсиновый мальчик», их «сладкая мандаринка», как его любила журить престарелая бухгалтерша, перед которой Джисон мило хихикал и краснел щеками, как избалованный ребенок, оказывается вовсе, блять, не «мальчиком». А взрослым, нахуй, мужиком. Ебаным альфой. С ебаной альфачьей харизмой. Минхо не знает, как это получается, но он будто бы коррекцию зрения сделал, потому что видит то, что видел всегда, но будто бы под другим углом и по-другому. Он видит не заплетающиеся спотыкающиеся в коридоре ноги, когда Джисон смотрит в телефон, идя за водой (хотя и это тоже), а широкий размах плеч, обтянутый белой рубашкой почти до натяжения ткани. Он видит не тоненькие запястья с цепочкой-браслетом и часами — он видит широкие ладони с узловатыми пальцами, видит вены, эстетично прочерченные вдоль тыльной стороны ладони, видит не броские, но все же заметные при разглядывании темные волоски на медовой коже. Минхо видит не только то, как Джисон испуганно округляет глаза, когда к нему подходит руководитель и просит внести коррективы по отчету, или когда он сталкивается с вопросом, с которым не знает, что делать. Минхо видит, как хмурятся его брови, как напрягается его линия челюсти, когда он думает над тем, как решить проблему, и как он разговаривает с бухгалтершей — мило, почти как внук, выпрашивающий сладкое у бабушки, но при этом выполняя работу и возвращаясь за стол с папкой бумаг, которую он раздобыл окольными путями. Минхо видит в нем не нелепого и смешного Джисона. Минхо видит альфу-мужчину. Это… заставляет нутро Минхо заинтересованно замирать пять дней подряд. На пятый — в пресловутый вечер пятницы — что-то меняется. Ничего не предвещало беды, потому что конец недели вообще редко предвещает беду, потому что работать уже всем влом и каждый подсознательно пытается перенести нерешенные вопросы на потом, но именно в эту пятницу им с Джисоном не повезло — по их задаче все пошло по пизде, дедлайн — в понедельник в девять утра, и их руководитель написал им категоричное «все правки сегодня». Джисон на это плаксиво проныл, что хотел свинтить пораньше, а Минхо выматерился под нос и написал Чану извинительное сообщение с просьбой перенести их встречу (та самая история о взрослых друзьях, которым, чтобы встретиться, нужно высылать друг другу календари с обведенными датами. Дай Бог совпадет один выходной на два месяца). В итоге — в кабинете в шесть вечера никого не осталось. Кроме Джисона и Минхо. Минхо не собирался отвлекаться, хотел все доделать побыстрее и, если не встретиться с другом, то хотя бы просто уехать домой, поэтому он выставил себе ультиматум: никаких отвлекающих факторов. Сначала работа, потом — все остальное. Отвлекающий фактор в виде напарника (после его эффектного появления в первый день гона он стал отвлекающим фактором) был с концепцией Минхо не согласен и всячески отвлекал. Это одновременно раздражало и заставляло что-то внутри трепетно замирать. Джисон часто тряс ногой под столом, когда думал, и раньше эта привычка Минхо сильно раздражала, поэтому он легонько пинал его (в профилактических целях), Джисон извинялся и пересаживался по-другому. В этот раз Джисон тряс ногой, но Минхо его не пинал. Он смотрел, как Джисон жует губу, подпирая подбородок кулаком и хмурясь в комп. Губы у Джисона пухлые — Минхо заметил это давно, но на днях уделил этой мысли время. Еще заметил, что нижняя больше верхней. Больше — и пышнее. Наверное, мягче. Судя по тому, как податливо она прогибается под зубами. Особенно когда он прихватывает ее и держит несколько секунд. Зализывая укус языком. Работа, Минхо. Никаких отвлекающих факторов. Следующая осечка Минхо произошла минут через — сколько-то??? не так много, вообще-то, — потому что Джисон прочистил горло после долгого молчания и потянулся к бутылке с водой. Минхо не хотел, но проследил это движение — пальцы, обхватывающие бутылку, такие же медово-смуглые, как и вся его кожа. Запястье, на котором покачивается цепочка-браслет (не такое уж и тоненькое, на самом деле; Минхо мимолетно смотрит на свое и думает, что его, может, даже чуть уже, а даже если и нет — то разница совсем небольшая). Губы, обхватывающие горлышко бутылки. Плавно перекатывающийся под кожей кадык в такт глоткам… Работа, Минхо. Никаких. Ебаных. Отвлечений. Минхо дает себе мысленного леща — какого-то по счету за сегодняшний день — и придвигается ближе к компу. Закидывает ногу на ногу. Смыкает бедра поплотнее. И работает. Пытается. Пока Джисон снова не делает что-то такое, на что Минхо отвлекается. — Ты можешь не дергаться? — шипит Минхо, когда Джисон снова хрустит фалангами указательного пальца и качает ногой. В обычной ситуации Минхо бы просто его пнул — так, легонько, как обычно, — но сейчас он даже дотронуться до него не решается. Какой-то внутренний стопор не дает. Джисон смотрит на него очаровательно раскрытыми глазами, как провинившийся протеже (каким он, вообще-то, давно не является, потому что испытательный срок уже как три месяца закончился), и ломает брови. Это ужасно, потому что даже это заставляет думать Минхо не о работе, а о нем. О том, что Джисон весь какой-то ужасно залипательный. — Мешаю? — аккуратно переспрашивает Джисон и подбирается на кресле, и Минхо мысленно орет матом, дергая на себе волосы, потому что да, блять, очень, всю неделю, потому что по какой-то причине — по какой-то ебаной, абсолютно непонятной и неизвестной причине — Минхо думает не о том, как свести таблицу в экселе и не о том, какие реквизиты надо поправить в договорах, а о том, что напротив него сидит Хан, ебаный, Джисон. Ебаный альфа. Красивый, смуглый, мягкий, пахнущий, как мандариновая симфония в жаркий летний день; милый и вместе с тем мужественный, неловкий и эстетичный одновременно, аккуратный и подкачанный, смешной и уверенный, сидит напротив, каждый день, совсем рядом, говорит с ним, смеется, куксится, шепчет, цокает, фырчит, скулит… Блять, не он скулит. — Хен? — переспрашивает Джисон осторожно, и Минхо поджимает губы, сжимает колени вместе, нога на ногу, весь напружинивается, потому что голос — ебаный голос — опускается у него ниже, шершаво стелется бархатом, осторожным, обволакивающим. — Все в порядке? Да если б Минхо, блять, знал. Минхо решает не отвечать — хотя бы пока, потому что ему нужно прийти в себя и выдать адекватный ответ на вопрос, человеческий, а не то шизоидное бульканье, которое происходит у него в мозгу, но блять, блять, блять. Джисон смотрит на него — прямо, насторожившись, не мигая, — и нихуя у Минхо не получается. Потому что Джисон смотрит так. Как так — спросите, блять, что полегче. Джисон истолковывает молчание, видимо, по-своему, потому что в следующую секунду он подрывается с кресла, хватает со стола Минхо стакан, перегнувшись — Минхо испуганно каменеет, когда чужая рука оказывается совсем рядом с его — и выбегает из кабинета, бросив что-то из серии «я принесу тебе воды». Минхо смотрит ему в спину, переживая приступ паники и ахуя, и почти всхлипывает. Потому что жопа Джисона, обтянутая темной тканью брюк, при беге подпрыгивает. Мягкая, красивая, сочная жопа, наверняка идеальная в ладонях, такая удобная для обхвата, такая упругая, невозможная, такая… такая не обтроганная… не сжатая, не-. не укушенна- — Вот, хен, — шепчет Джисон заботливо, и Минхо ныряет губами в стакан в побеге от этого пиздеца и в надежде, что прохладная вода выбьет из его башки всю дурь. Не выбьет, воет в голове маленький Минхо-координатор-процессов, потому что вокруг него все горит, крошится, рушится, а Джисон водит ладонью Минхо по спине и пахнет совсем рядом с ним. Если говорить метафорично — вот совсем далекими аллегориями — то Минхо прямо сейчас хочет рухнуть лицом в корзинку мандаринов и сделать там «бр-р-р-р». Какой. Блядский. Ужас. Он потек. Какой. Ебаный. Кошмар. — Хен? — спрашивает Джисон как-то уж совсем осторожно и даже недоверчиво, и Минхо молится в своей голове беспорядочным «молчи-молчи-молчи-молчи», но Джисон прочищает горло, и его тон — «блять-блять-сука-блять» — становится еще тише и ниже. — Ты… как? Он не может не чуять. Он не может не чуять. Минхо чует. Он не может не чувствовать этот запах. Пахнет еловыми иголками. Совсем немного. Но пахнет. Пахнет, блять, смазкой Минхо. Какой. Сучий. Пиздец. Думай, Минхо. Ду-май. Думай, блять, как выкрутиться из этой ситуации, ебаный ты огузок. Не о ебаном мандариновом отсосе, сучий ты блядский рот. Выебанный, мокрый, весь в мандариновом экстракте, теплый наполненный рот… ДУМАЙ, МИНХО. Н-О-Р-М-А-Л-Ь-Н-О. — Мне… — Минхо прочищает горло, выпрямляясь и отставляя стакан. Уходит от поглаживаний по спине, потому что они не то что не помогают — дома Минхо кожу себе сдерет мочалкой, потому что ему упорно кажется, что на нем останется цитрусовая нота, а если так — он вообще уснуть не сможет. Он снова прокашливается и бестолково перекладывает вещи на столе, пытаясь собрать их в стопку. — Не очень хорошо… Я, наверное, поеду, да… Что-то мне… Как-то меня прижало, ха-ха, да, знаешь… ну и неделька вышла… заебная… Господи, какой ебучий позор. Джисон не возражает и даже не отвечает ничего, и Минхо пользуется возможностью, подрываясь с кресла — пиздец, его трусы медленно начинают промокать, — и сгребает вещи в рюкзак прям со стола, спохватываясь, чтобы засунуть туда и рабочий ноут. Джисон стоит рядом и ничего не говорит. Только сопровождающе наблюдает. — Я дома еще посижу с файлами, — откашливается Минхо, пытаясь незаметно пошевелить бедрами под пристальным взглядом, чтобы въевшаяся между полупопий ткань трусов отлипла от влажной кожи, и на напарника старается не смотреть. — Ты езжай тоже, не сиди, я все доделаю и отправлю, только… из дома. Душ приму, чай себе заварю, в кровати устроюсь и… В общем, да. Не сиди тут. Я все сам доделаю. Отдыхай. До понедельника. Пальто с вешалки Минхо подхватывает не глядя и почти выбегает из кабинета, не оборачиваясь. Охранник на проходной смотрит на него недоверчиво, но Минхо похер — он суматошно тыкает в турникет первые попавшиеся карточки и нужную находит только с третьей попытки. Домой он доезжает через полчаса весь потный и растрепанный. За работу садится после душа, с чаем и отправляет все файлы после полуночи. А потом снова идет в душ, потому что не выдержал и подрочил. Дважды. В понедельник Минхо умрет.***
В понедельник Минхо умирает от напряжения, потому что время почти девять, и он на рабочем месте уже как пятнадцать минут, но он абсолютно не готов к тому, с чем ему придется столкнуться. Скоро придет Джисон. Стакан, который в пятницу ему принес Джисон, заботливо вымыт и стоит у монитора, и, кажется, канцелярка, которую Минхо в суматохе тогда раскинул, тоже собрана в одну кучку на краю стола. Минхо сжимает переносицу пальцами и тихо выдыхает, снова вспоминая, что произошло в тот злополучный вечер, и надеется, что Джисон не поднимет эту тему с вопросами, а какого, собственно говоря, хуя это было. Во-первых, Минхо ему не ответит, потому что сам в душе не ебет. Во-вторых, потому что во-первых. А еще Минхо стыдно. Он потек как ебучий школьник в пубертате, увидевший перед собой того-самого-мальчика, по которому сохнет вся параллель, и это было бы объяснимо и простительно, если бы Минхо было пятнадцать или если бы у него была течка. Но течка у него была недавно, а еще Минхо уже как двенадцать лет не пятнадцать, и, вообще-то, это все пиздец как странно. Возможно, Минхо нужно к врачу. Возможно, к психиатру. Потому что его нос вылавливает из какофонии утренних офисных запахов — людей, кофе, краски принтера, ванильного диффузора из коридора — ту самую кисло-сладкую нотку, и тело Минхо бесконтрольно зажимается напряженной пружиной. Господи, лишь бы не повторить этот пиздец. Лишь бы седативные успокоительные работали. Джисон заходит в кабинет в девять ноль три — Минхо мимолетом смотрит на время в углу экрана — и воздух в кабинете тяжелеет от знакомого сочетания цитруса и кофе. Джисон принес свой излюбленный американо. Два стакана. Один он ставит прямиком Минхо на стол. Джисон бросает ему дружелюбное «доброе утро», и прежде, чем Минхо успевает спросить, зачем он принес ему кофе — он ведь не просил?.. — со входа в кабинет доносится драматичный вздох удивления. — Господи прости, — Хенджин застревает в дверях, держа в руках сумку и свой термос, с широко открытым ртом. Джисон оборачивается на голос, разматывая шарф на шее, и машет ему вместо приветствия. — Сегодня ты пришел вовремя, а завтра что? Нам зарплату повысят? Меня отпустят в отпуск? — Ты был в отпуске месяц назад, — фыркает в ответ Джисон, усаживаясь в кресло, и Хенджин наконец проходит к своему столу, бубня, что «не месяц, а два, а с такой работой в отпуск надо каждый месяц ходить, и вообще, я премию уже год не видел, и…». И Минхо косится на поданный ему американо, в пол уха слушает ежеутреннее ворчание Хенджина о том, что он звездочка этого мира, а платят ему как старой блохастой псине, и очень аккуратно, воровато и украдкой подглядывает, что там делает Джисон. Джисон делает то же, что и обычно, и выглядит так же, как и обычно, с одной лишь разницей в том, что пришел он вовремя, а его запах… Минхо принюхивается и про себя досадливо стонет. Боже, ну почему это так приятно. Серьезно, еще недавно его блевать тянуло от того, как сильно, долго и ярко ему под нос воняло цитрусами, и Минхо иногда ставил себе на стол какие-то отвлекающие ароматизаторы, лишь бы перебить чужой запах хотя бы ненадолго, потому что — без обид — у Минхо все еще аллергия, а все вокруг него благоухает апельсиновым садом, и это длится не час, не два и не полдня — а каждый рабочий день с девяти до шести. Без перерывов. Но сейчас Минхо вдыхает, и… Господи помилуй, как ему хочется апельсинового сока. Но у него ал-лер-ги-я. Это издевательство не поддается описанию. Это ужасно. Отвратительно. Отвратительнее только то, что, когда Минхо наконец-то берет в руки принесенный ему кофе и делает глоток, его участливо озадачивают: — Как самочувствие, хен? Из-за резкого вдоха кофе попадает не в то горло. Минхо кашляет и предупреждающе машет рукой, чтобы Джисон к нему не подходил, потому что тот уже напрягся и даже оперся на подлокотники, чтобы быстро подскочить и, наверное, постучать по спине и как-то помочь, но Минхо — он благодарит все, что свято — справляется сам. Когда он откашливается, а Джисон все-таки помогает — протягивает ему через стол ворох салфеток — Минхо промакивает губы и подбородок и прочищает горло. — Все нормально, — он снова кхекает и шмыгает носом, моргая, потому что организм так устроен; от экстренных сопле- и слезотечений во время кашля не застрахован никто. Минхо комкает салфетку и выкидывает ее в урну под столом, поправляя воротник рубашки и устраиваясь в кресле, чтобы начать работать. — Не бери в голову. Просто устал. Джисон тянет что-то приземленное, типа «м-м, понятно», и Минхо больше не смотрит на него — прячется в комп и думает о том, что надо загрузить себя задачами. До обеда все проходит в обычном спокойном режиме. Минхо проверяет почту, читает письма от руководителя, под нос ругается на сраные правки — все в обычном режиме — а потом снова начинает что-то происходить. Он замечает на себе взгляд. Потом еще раз. И еще. И еще… В какой-то момент Минхо понимает — игнорировать больше не получается. Поэтому поднимает голову и спрашивает: — Что? Джисон, которого поймали с поличным, глаза отводит не сразу. Говорит «ничего» и переводит взгляд к компу, клацая мышкой. Мимолетно смачивая губы языком. Минхо ненавидит себя за то, что не может пропустить этот маленький перформанс. Маленький Минхо-координатор в его башке начинает покрываться потом. Минхо работает. Искренне старательно пытается. Проверяет список задач, перенаправляет Джисону то, что тот должен на себя взять, уточняет у него некоторые вопросы по нагрузке — Джисон отвечает, что все в порядке — и думает обо всем, чем может, начиная тем, что касается рабочих моментов, заканчивая тем, что их бухгалтерша сегодня трижды назвала Хенджина «золотком». Возможно, у нее кинк на молоденьких? Поэтому она так улюлюкает над Джисоном с этим своим «апельсиновым мальчиком»? Джисон разминает спину, вытягивая руки за голову и закидывая голову назад, обнажая шею и выпирающий под медовой кожей кадык, и Минхо деревенеет на мгновение. Вот вам, блять, и «апельсиновый мальчик». «Апельсиновый мальчик» щурится в экран, подпирая голову рукой с подкатанным рукавом черной водолазки, и Минхо смотрит на браслет-цепочку на его руке. «Апельсиновый мальчик» грызет ноготь большого пальца, склонившись над монитором, и Минхо видит, как соблазнительно выпирают вены на тыльной стороне его ладони. «Апельсиновый мальчик» берет свою пустую бутылку, ретируясь к кулеру в коридоре, и водолазка, заправленная в брюки, так красиво облегает его торс, делая плечи еще шире, чем они казались раньше, и… Какая же, Господи прости, у него красивая жопа. Какая восхитительно потрясающая задница. Как же, блять, Минхо так глупо влип. Он же сидел с ним за одним столом полгода. Полгода они работают вместе, и полгода Минхо смотрел на него и видел лишь коллегу, напарника, иногда глуповатого, иногда шумноватого, но в целом и общем — забавного малого, жаль только, что излишне вонючего, но… Но как же… Когда… Блядский гон. Как же хорошо Минхо жил, пока не знал, что Джисон альфа. Он сам не знает, почему эта информация так его ошеломила и почему его мозг решил зацепиться за эту мысль так, что теперь любое действие Джисона — это повод на него попялиться, а любая деталь в нем — это трижды «вау» и «дайте еще». Минхо всегда считал себя логичным и прагматичным человеком, умеющим мыслить и анализировать, и объективно — ничего в Джисоне не изменилось. Вообще ничего. Ну, кроме того, что он пришел в кои-то веки вовремя и принес Минхо кофе. Да. Но в остальном же — все как раньше. Джисон заплетается о свою ногу, подходя к столу, и нелепо качается в сторону, но если раньше Минхо бы просто не заметил этого или тупо вздохнул, то сейчас он видит, как его взгляд на секунду хмурнеет, становится серьезным, а рука, на которую он оперся о стол, напрягается, очерчивая вены и гладкие линии сухожилий и мышц, а его ладонь… А его большая, растопыренная пальцами на столе смуглая ладонь, по-мужски красивая и, на вид как будто бы, сильная… Минхо предупреждающе сводит колени вместе и прикипает взглядом к монитору, молясь, чтобы Минхо-координатор в его голове работал быстрее. Минхо-координатор, если честно, чувствует себя не то чтобы сильно лучше, когда Джисон, пахнущий сладко-кислым притяжением, уложенный, карамельно-скульптурный и такой, блять, красивый сидит прямо напротив и грызет колпачок от ручки. Его язык поддевает кончик в задумчивости, и Минхо поджимает губы. Его мозг не справляется. Его тело — тоже. Его опять мажет. Блядская альфачья харизма. — Так, все, это больше невозможно, — вздыхает в стороне Хенджин, а Минхо замораживается сгустком напряжения, сжимая бедра еще плотнее, чем было, горбясь плечами и застывая в пространстве зайцем под прицелом. Он принюхивается, пытаясь понять, попал ли он впросак, как в пятницу, но не чувствует ничего, кроме рутинных офисных запахов и сладкого, кислого, восхитительного запаха Джисона. Неужели… Хенджин понял, что с ним происходит? Минхо так палится? — На обед идете? Я больше пальцем к этой хуйне не притронусь. То, как облегченно выдыхает Минхо, приходится замаскировать под кашель. — Нет, я позже, — он откашливается (он кашляет слишком много за последнее время) и стучит по клавиатуре, создавая видимость глубокого рабочего процесса, хотя от правды он не далек; он много отвлекается, и дел поднакопилось, поэтому ему правда надо поднапрячься и вернуться в рабочее русло, чтобы не огрести в дальнейшем пиздеца. По крайней мере, сейчас он сможет сосредоточиться, потому что Джисон… — Я тоже пас, — говорит Джисон, и Минхо прикусывает щеки изнутри, потому что. Да какого черта. Сходи, блять, на обед, пожалуйста. Дай мне закрыть хотя бы три мелких задачки. Хенджин, вытащи его, ради всего святого. — Сраные трудоголики, — фыркает Хенджин, подхватывая свое пальто с вешалки, и Джисон громко желает ему в спину приятного аппетита. Координатор-задач Минхо орет матом и бьется о подкорку мозга. Когда дверь за Хенджином закрывается, Минхо не теряет ни секунды отведенного ему времени — открывает все рабочие вкладки и решает, что ему нужно сейчас же и немедленно написать все рабочие письма, которые он планировал на этой неделе, потому что, ну, вдруг он забудет? (Минхо никогда такие вещи не забывал. Но мало ли, куда жизнь повернет. Лучше сейчас сделает). В кабинете рабочая тишина и стук клавиатуры. На третьем письме Минхо понимает, что даже для их кабинета тишина слишком тихая, и что-то делает только он. Когда он поднимает глаза, чтобы понять, в чем дело, то понимает слишком поздно. Он в капкане. Джисон смотрит на него, подперев голову рукой и щуря глаза. — Что такое? — Минхо делает голос как можно равнодушнее, а сам тихонько ерзает на кресле, переминаясь полупопиями — так, на всякий случай. Уже плавал, знает. Джисон не отвечает, продолжая смотреть на него то ли с недоверием, то ли с чем-то еще. Минхо першит горлом. — Джисон? — Я вот думаю, — говорит он как-то тихо, растянуто и задумчиво, медленно моргая. Черепная коробка Минхо трясется в истерике — координатор сообщает ему, что приборы могут выйти из строя с минуты на минуту, — что же случилось в пятницу, что ты так… м-м-м… заволновался? Сука. Блядская сука. Блядская соблазнительная сука. Бросает с места в карьер. Минхо не отвечает, потому что не придумывает колкой и подходящей отмазки, а когда собирается взболтнуть хоть что-то, становится поздно; Джисон встает с места, огибает стол и, под ужасающе-неверящим взглядом Минхо, подходит к нему, усаживаясь бедром на край стола. Смотря на Минхо сверху вниз и едва-едва улыбаясь. — Сначала я испугался, потому что подумал, что тебе плохо, — говорит он медленно, с расстановкой, подбирая со стола Минхо ручку и играясь с ней в руках; Минхо знает, что не должен, но не может ничего поделать. Смотрит, как пальцы перебрасывают между собой тонкий стержень, как играючи он крутит ручку, как при вращении косточка на его запястье натягивает смугло-карамельную кожу… Минхо сглатывает, когда Джисон роняет смешок, и поднимает взгляд к его глазам. — Потом дошло. Когда ты сорвался и убежал. В кабинете раздается маленький «бум». Сначала Минхо пугается, думая, что это его сердце так шумно отскочило от ребер, потому что — объективно — он своему телу сейчас не очень доверяет и ожидает от него любой подлянки, но он видит, как Джисон замирает, скашивая взгляд на пол, и смотрит туда же. Ручка. Джисон уронил ручку, которую крутил пальцами. Прямо посреди своего альфа-перформанса. Джисон нагибается со странно-забавным звуком, подбирая ручку с пола, и Минхо дает это маленькую передышку и фору собрать свой мозг в более устойчивое состояние, пока Джисон устраивается обратно, продолжая крутить стержень между пальцев, как ни в чем не бывало. Он все улыбается и снова смотрит в глаза, мол, ну давай. Оправдывайся. Минхо, кажется, достаточно пришел в себя, вернувшись с небес на землю (или куда там его засасывает, хуй его знает). И он точно не собирается ни за что оправдываться. — И что же до тебя дошло? — равнодушно уточняет Минхо, поправляя стул и отворачиваясь к экрану. Взгляд бегло скользит по последней строчке рабочего письма, но он мало что понимает в своих же словах — скорее, делает вид, что очень занят и разговор его абсолютно не интересует. Джисона это, кажется, совсем не смущает. Как будто бы даже забавляет немного. Мудак дурацкий. Минхо бы хоть каплю его искренней расслабленности. — Давно ты в меня вкрашился? Если бы Минхо мог — он бы снова подавился, но все, на что хватает его физических ресурсов, это вздернуть голову вверх, вытаращиться так, что глаза начинает подсушивать, и сидеть в ахуе. Вообще-то, чего-то такого Минхо и ожидал от него услышать. Но не такого же. — Прости? Джисон дует губы — свои вот эти вот пухлые, мягкие, трижды-блять-красивые и такие, что Минхо приходится заставлять себя смотреть ему в глаза, — смотрит как будто даже обиженно (???) — и говорит: — Ты не настолько старый, хен, чтобы не знать, что такое «краш». Окей. Окей, блять. По порядку. Во-первых, Минхо, конечно, знает, что такое этот его ебаный «краш», ему всего двадцать семь и у него есть тик ток, а еще Чонин регулярно посвящает его в молодежный сленг посредством десятков мемов, которые скидывает ему с настойчивым «смотри это ты», поэтому Минхо знает, что такое «краш», «вайб», «сигма» и даже — Господи прости — «свага». Не то чтобы он хотел это знать, но так получилось. Во-вторых, проблема не в формулировке и слове «краш». Проблема, блять, в Хан Джисоне. Проблема в ебаном Хан Джисоне, который сидит у Минхо на столе, покачивая ногой, крутит эту сраную ручку между пальцев (в глаза в глаза Минхо смотри в глаза) и который абсолютно уверен в том, что сказал. По крайней мере, так он выглядит. Всевышний, блять, Господи. Вкрашился? — С чего ты взял, что я в тебя вкрашился? — ухмыляется Минхо, наконец-то совладав со своим речевым аппаратом и снова возвращая внимание рабочим задачам, а конкретнее — к сраному письму, которое он уже несколько минут не может просто дописать, потому что мысли не собираются в кучу, он отвлекается, теряет мысль, передумывает, а Хан Джисон… Ну, он вообще не помогает сосредоточиться. Точно не тогда, когда сидит у Минхо на столе и качает ногой, обтянутой темной тканью брюк. Он хмыкает с ухмылкой — хоть Минхо ее и не видит, но отчетливо слышит, как она сквозит в его интонации, — начинает предложение (Минхо не уверен, что вообще хочет его знать), крутит ручку между пальцев и… Бум — пластиковый стержень не больно, но резко отскакивает Минхо по ладони и с характерным звуком укатывается куда-то ему под монитор. На укоризненный взгляд Джисон прикусывает губу и смотрит, как Минхо недовольно достает ее и отбрасывает в сторону. Подальше от Джисона. Джисон же, кажется, ни вины, ни стыда не испытывает от слова совсем. — Ты пялишься, — он звучит довольно и искренне, и Минхо открывает рот, чтобы опровергнуть и доказать, но его перебивают: — пялишься, когда я работаю, когда с кем-то болтаю или когда просто ухожу из кабинета. На мое лицо, на мои волосы, руки, грудь, — Минхо опять резко вдыхает, но замирает, — на мои ноги. Не исключаю, что и попе моей тоже достается… Боже мой, просто заткнись. — А в пятницу… — Ничего не было! Минхо закусывает губу, слишком поздно тормозя под уздцы свой речевой аппарат и резкий приступ защиты координатора в его башке, но понимает, что облажался: Джисон смотрит на него, высоко вскинув брови, моргает, и Минхо понимает для себя, что никакой другой тактики, кроме «лучшая защита — это нападение», у него не осталось. Поэтому он фыркает и переходит в наступление. — Тебе все показалось, — Минхо снова, в какой раз за разговор, пытается вернуться к работе, стирает последнее предложение и заново стучит по клавиатуре, в четвертый раз пытаясь сформулировать ебаное «по всем возникающим вопросам по оформлению договора просьба обращаться в юридический отдел». На «юридическом» он застревает, потому что буквы отказываются складываться в правильное слово, а красный подстрочный пунктир издевательски ему подмигивает, типа «Минхо-дурак, Минхо-дурак», и Минхо с упорством маньяка переписывает «юрдическим», «юредическим», «юристским», «ЮРИДЧЕСКИМ»… Минхо замирает, кожей шеи улавливая внезапно подкравшееся тепло, и перестает дышать, наполненный сладко-кислым запахом так близко и ошеломляюще, когда Джисон нагибается ближе, аккуратно ставит свои руки над клавиатурой (едва касаясь ладоней Минхо, но все же достаточно ощутимо, чтобы где-то в районе копчика пробежал табун мурашек), и аккуратно, по буквам дописывает «ю-р-и-д-и-ч-е-с-к-и-м», отстраняясь и выравниваясь с таким видом, будто он только что победил дракона голыми руками. (Минхо не хочет это признавать, но на секунду у него захватывает дух от того, каким красивым, уверенным и добрым в этот момент выглядит Джисон). Блядская альфачья харизма. Чтоб ее на хую отхуевертило. (Минхо тоже, в принципе, можно). ((Минхо позже подумает о том, что в какой-то степени согласен дать своему коллеге просто за исправленное слово в письме)). (((Или НЕ подумает))). Какое-то время они просто молчат, глядя друг другу в глаза. Вероятно, Джисон ждет еще какого-то ответа, более развернутого и конструктивного, кроме того «бе-бе-бе», что Минхо выдал с таким видом, будто защищает кандидатскую, но Минхо больше ничего не говорит, потому что «бе-бе-бе», по его мнению, более исчерпывающий ответ, чем все остальное, поэтому Джисон сдается. Жмет плечом, вздыхая и поднимаясь со стола, одергивает рубашку и подбирает свою бутылку воды, чтобы набрать воду в кулере. Когда он выходит из кабинета, Минхо расслабленно выдыхает, откидываясь на спинку кресла. Но через секунду в дверном проеме показывается ехидная улыбка и заискивающе блестящие глаза, и только успокоившийся Минхо напрягается, потому что слышит: — Я купил себе хвойный ароматизатор домой, — выпаливает он и прячется в коридоре быстрее, чем блядская ручка успевает прилететь в цель. Минхо кажется, что он сходит с ума в каком-то дурацком ситкоме про подростков. Что ему не кажется, так это то, как за дверью гаденько хихикают. У Минхо будет тяжелая неделька.***
Тяжелая неделька Минхо затягивается дольше, чем он планировал, потому что после того их разговора в понедельник (когда Джисон сидел у Минхо на столе, с этими своими подкатанными до локтей рукавами, смотря сверху вниз и… Боже, Минхо слишком много об этом думает)… В общем, через недельку ситуация не меняется, потому что с тех пор, как Джисон решил, что у Минхо «краш» на Джисона (вот бред-то, а? какой еще краш? на что? на это ходячее вечно опаздывающее недоразумение, которое ноги свои ставить ровно не умеет, вечно косолапя ступни так, что любого ортопеда инсульт на месте хватит?), Джисон приободрился и стал вести себя… иначе. Настырнее. Наглее. И — определенно — глупее. Минхо понимает, что с ним, очевидно, «флиртуют», но флиртун из Джисона такой же, как и аналитик, а Минхо работает вместе с ним полгода и прекрасно знает, что все, что касается анализа — это к нему самому, к Минхо, и точно не к Джисону; Джисон хорош в других вещах, определенно, но аналитика — Боже упаси; В общем, когда Минхо приносят кофе, подсаживаются к нему в перерывах на стол и периодически подмигивают с поводом и без повода — это, как думает Минхо, очевиднее всего «флирт». Вся проблема в том, что на Минхо он — почему-то — работает. Минхо и раньше видел, как Джисон мог кому-то игриво подмигнуть и кинуть какую-то двусмысленную шутку, вплоть до их престарелой бухгалтерши, на которую эти уловки работали безотказно, потому что она угощала Джисона конфетками со своего стола и без лишних вопросов давала ему посмотреть те документы, которые, на самом-то деле, давать и не должна, и Минхо и раньше замечал все эти штучки и жесты. И каждый раз либо вздыхал, либо просто отворачивался, потому что — чем бы дитя не тешилось. Однако — у их бухгалтерши появился жесткий конкурент по обилию и вниманию Джисона. И стал им почему-то Минхо. И почему-то — почему-то — мозг Минхо радостно это приветствует. Да те же подмигивания. Увидь это раньше — Минхо хоть бы хны, он бы и значения не придал или бы подумал, что у Джисона тик, мышцы лица сводит или что-то другое. Но сейчас — в конкретном промежутке времени — Джисон подмигивает ему, когда они разминаются в коридоре, идя каждый по своим делам, и Минхо еще десять метров улыбается, отчитывая того мелкого координатора в своей башке, который — очевидно — не выполняет свою работу. Ну не может Минхо от этого плыть. Не может — и все тут. Не такой он слабый человек. Тем не менее. Или эти переглядки за столом, когда они работают, и внутренняя чуйка Минхо говорит ему оторвать глаза от экселевских табличек и взглянуть чуть в сторону. Тогда он перехватывает взгляд Джисона — такой глубокий, теплый, одновременно странный и одновременно нежный (???), и вместе с тем знающий и дерзко-уверенный (???????), — и Минхо прячется глазами в ячейку G32, потому что, ну… Он улыбается. Улыбается и трепещет. Просто, блять, с потрохами сдает территории, как будто бы даже не сопротивляясь. Ужасно? Отвратительно? Потрясающе приятно???? Или эти редкие, но меткие касания, когда они пытаются решить рабочую проблему, потому что у Джисона что-то не бьется, и они стоят вдвоем — Джисон сидит в кресле, Минхо опирается на стол рядом с ним — смотрят в экран, вслух сверяют столбцы и строчки, а потом Минхо щелкает по клавиатуре, чтобы спустить курсор ниже, и их пальцы на короткую секунду соприкасаются… А пальцы Джисона, обхватывающие мышку, плавно крутящие колесико… и его запястье с цепочкой-браслетом… И запах… Это ужасно, но Минхо правда пытался незаметно вдохнуть поглубже, когда стоял над ним и ловил носом отголосок мандариново-сладкой свежести от его волос. Это же так волшебно-вкусно. Про то, как Минхо залипает на его жопу, как только Джисон оказывается к нему спиной, и говорить нечего. Потому что стыдно. В один день Минхо так засмотрелся, что зацепился ногой за порожек и пролил чай себе на рубашку. Джисон на это сочувствующе промычал и помог промокнуть пятно салфетками. КОРОЧЕ. Метафорично — Минхо в заднице. Он понимает это тогда, когда Джисон — красивый, забавный, теплый и вкусно-обволакивающе-пахнущий — не приходит на работу, потому что заболел. И Минхо сидит весь день с пустым креслом напротив. И ему почти что скучно, почти что одиноко и почти что не пахнет в нос мандариновым джемом. (Это не самый обидный, но, как оказывается, очень расстраивающий фактор. Потому что Минхо выкинул все свои ароматизаторы, которые купил прозапас). (Но потом подумал и заказал себе диффузор с запахом апельсина). (Без комментариев). А на следующий день Джисон снова приходит на работу — чуть опухший, немного сопливый и остаточно-похрипывающий — и мамочка-родная, какой же он красивый. Раздутый от соплей, с неуложеной головой, в большом и теплом плюшевом худи и толстых спортивках. Такой красивый. Такой потрясающий. Минхо с таким искренним восторгом грел на кухне чайник, чтобы заварить ему чай с лимоном, представляя, как он благодарно улыбнется ему и прохрипит свое «спасибо, хен-и». В момент, когда Джисон все-таки шершаво пробасил «спасибо, хен-и», смотря так благодарно и искренне, такими открытыми, честными глазами, с таким раздутым красным носом и веками, как два вареника, Минхо улыбнулся, проглотил свое сердце и вернулся за работу с мыслями, что это какой-то беспросветный, бескрайний ебаный ужас. И что у него краш на Джисона.***
Краш на Хан Джисона не проходил, а прогрессировал так, будто кто-то запустил скорый поезд и забыл показать Минхо, где ж тут тормоза. Тормозов не было. Ни у поезда, ни у Минхо, ни — что уж неудивительно — у Хан Джисона. Потому что после новогоднего корпоратива, на котором их генеральный директор толкал долгую и нудную речь про то, что самый ценный актив их компании — это сотрудники (ну да, конечно же, точно не мерс их финдиректора), а их бухгалтерша поругалась с охранником ресторана, потому что он не давал ей танцевать топлес перед их кладовщиком (СПАСИБО огромное), они с Джисоном как-то оба оказались пьяные, смеющиеся и голые дома у Минхо. Совершенно неожиданно и непонятно. (Голодные поцелуи в кабинке туалета тут точно ни при чем). В общем, они оказались дома у Минхо, дважды споткнулись по дороге в спальню, смеясь друг другу в губы, один раз наступили на кошачий хвост (кажется, это был Дори; Минхо еле повернул Джисона обратно к кровати, потому что Джисон подумал, что кошки понимают пьяный человеческий язык и в принципе концепцию извинений), а потом они разделись, Минхо оказался прижат к матрасу, потом вот это вот все со странными звуками, которые почему-то вылетали из его рта (Минхо не стонал, понятно? он просто мычал. сосредоточенно), а потом душ (без объятий, они просто… экономили воду. и пространство), а потом снова кровать, и… На утро у Минхо болит голова, ноги и — Господи прости — задница. Это ужасно. (Это просто АХУИТЕЛЬНО). Во сне Джисон похож на что-то среднее между подушкой для сна и бомжом на лавке, а еще у него на лице остались блестки с прошедшей ночи (Минхо пытается влезть в тапочки и морщится от ломоты в теле и воспоминаний, как бухгалтерша широким жестом прижала Джисона к своей груди, потому что он ее «сладенький мандаринчик»). Пока он надевает трусы (и снова морщится; после душа они опять возились в кровати, и Минхо весь липкий, грязный и, Боже, это ведь его новый комплект постельного белья…), вспоминает, что его куртка с телефоном осталась где-то на полу в коридоре, и его надо поставить на зарядку и проверить, не писали ли ему что-то по работе (хаха, кто?), а еще, наверное, надо что-то приготовить пожрать, потому что голова раскалывается адски и пройдет, скорее всего, только после пары таблеток аспирина и жирненькой яичницы с беконом, а еще… Еще у Джисона воняет изо рта, на башке у него — взъерошенный атомный взрыв с остатками лака, но Минхо все равно нагибается, чтобы оставить поцелуй на голой лопатке и аккуратно притереться щекой, чтобы забрать на себя еще пару крошек цитрусового кошмара. (Он сам пахнет, как апельсиновый ларек, потому что, ну, очевидно, что он будет пахнуть Джисоном как минимум еще пару дней после того, что они устроили, но какая-то жадина внутри Минхо хочет урвать еще хотя бы немножко запаха. Просто так. Почему нет). В общем, координатор-задач в голове Минхо сидит в ворохе бумаг, в ахуе и ступоре, пока сам Минхо орудует палочками на сковородке, а потом к нему подкрадывается тепло, обнимает со спины, бодает лбом в позвонок на шее и ноет, что очень хочет пить, и Минхо забивает большой и толстый хуй на то, что там его мозг пытается ему сказать, потому что У него краш на Хан Джисона. Жесткий и безвозвратный. Так какая разница? Точно никакой, пока Джисон сонно жмется к его щеке, скользит пальцами ему под футболкой и тепло дышит, урча животом от голода.***
На работе бухгалтерша продолжает щебетать о том, как сладенько и приятно пахнет Джисон, и что она такую апельсинку точно однажды съест с чаем. Джисон на это стеснительно хихикает, как внук перед балующей его бабушкой, и едва ли не дает потаскать себя за мягкую щеку. Теперь Минхо знает, что она мягкая, упругая как моти, но на вкус не отдает никаким мандариновым джемом. На вкус она как обычная человеческая кожа. Иногда соленая — от испарины. А еще колючая. По крайней мере, на третий день после того, как Джисон побреется. Зато, если ее прикусить, Джисон забавно взвизгивает и смотрит хмуро-обиженно, но всего несколько секунд, а потом дует губы и тычет в укус пальцем — чтобы поцеловали. Минхо так и делает. Еще Минхо знает, что на цитрусы у него по-прежнему аллергия, потому что Хенджин снова забыл его предупредить о том, что пирог-то, сука, лимонный, хоть и называется «медовый рай». Ебаные маркетологи. Но не об этом. В общем, Минхо много чего знает. Он знает, что в понедельник у них снова будет куча задач, и что будить Джисона нужно три, а то и четыре раза, потому что таким упрямым, каким он бывает с утра, его никто и никогда больше не видит, и вытаскивать его в офис к девяти — это испытание, поэтому Джисон всегда и опаздывал. Еще он знает, что раньше Джисона задевало то, что все незнакомцы считали его омегой из-за запаха, а потом — повзрослев — свыкся и принял как данность, перестав обижаться и выискивая для себя плюсы в том, что он «сладкий» и «милый» — хотя бы в том, что за «сладкость» и «милость» ему многое сходило с рук. Не то чтобы он открыто этим пользовался, но иногда выручало. Еще Минхо знает, что Джисон может быть милым, а может не быть милым, и самого Минхо обе эти крайности плющат одинаково хорошо, потому что смотреть, как Джисон косолапит у ларька с крендельками, выбирая им те, что повкуснее — это приятно. Когда Минхо нагибают над матрасом, окутывая апельсиновой горькой сладостью, шепчут в ухо нежно-пряные пошлости и позже оставляют в кровати со счастливо-трясущимися конечностями, чтобы прибраться, вернуться со стаканом воды и парой ласковых поцелуев — это тоже приятно. Минхо все в Джисоне приятно — от запаха до него самого. Кроме, блять, проспанных будильников на работу. (Маленький координатор задач Минхо плачет каждое утро с отчетами в руках, но ничего поделать не может. Минхо целует Джисона за ухом и в третий раз сдергивает с него одеяло). (У Минхо краш на Хан Джисона). (И он обожает цитрусы).***
(Жопа у Джисона, кстати, и правда потрясающая и упругая. И правда идеально помещается в ладонях). (Но это так. К слову). (Из личных наблюдений).
