С днем рождения, Тэхёни!

Хочешь солнце вместо лампы?

Хочешь за окошком Альпы?

Хочешь, я отдам все песни?

Про тебя отдам все песни

Zemfira

      На грязном бетонном полу, посреди мусора и брошенных как попало вещей ангел с голубыми волосами творил красоту. Он создавал ее из ничего — пустая пластиковая бутылка, немного воды да увядшие лепестки роз.       Тонкие пальцы изящной руки бережно прикасались к бархатистым алым язычкам, стараясь очень осторожно наполнить ими импровизированную вазу.       Ангел периодически встряхивал бутылку, чтобы лепестки легли красивее, пристально вглядывался в затейливую алую мозаику, а затем снова возвращался к своему занятию. Вялых скучных лепестков на сером полу становилось все меньше, зато обычная емкость постепенно превращалась в драгоценный хрусталь, в котором, словно крупные рубины, сияли и переливались частички прекрасных цветов.       Наконец, ангел закончил свою работу и еще раз взглянул чуть со стороны. Результатом он, по-видимому, остался доволен и потому очень аккуратно опустил в вазу две небольшие розы.       Наблюдавший за ангелом Юнги вздохнул и тихо сказал:       — Тэхёни, нас ждут, пора ехать домой.       Ангел перевел на него взгляд карих глаз и грустно улыбнулся:       — Вчерашние розы. Они почти погибли.       Юнги кивнул. После каждого концерта остаются цветы. Их разбирают танцоры, стафф, персонал, но бо́льшая часть их, небрежно сметенная уборщиками, все равно умирает где-то в углу. Все равнодушно проходят мимо, шагая по нежным увядшим лепесткам и не обращают на это внимания. Все, но не Тэхён.       Сколько Юнги знает этого парня, столько не перестает удивляться его умению видеть красоту во всем. Взгляд художника, взгляд творца.       Юнги видит мир через музыку. Он ею дышит, ею говорит. Тэхён другой. Он — само искусство. Такой же неуловимо легкий, невозможно прекрасный, и такой же НАВСЕГДА. Юнги не представляет себе мир, в котором нет Тэхёна, потому что это мир безжизненный, холодный и пустой.       Поначалу Тэхён не произвел впечатления на молчаливого и необщительного Юнги. Один из многих. Люди приходили, уходили, и в какой-то момент Юнги перестал запоминать имена, довольствуясь лишь обычным «Привет!» при встрече.       А потом появился Тэхён. Юнги бросил на него скептический взгляд и отвернулся. Ничего выдающегося, очередной смазливый мальчик. Не факт, что умеет петь. Танцевальные возможности новичка Юнги не интересовали от слова совсем.       Тэхён сразу начал раздражать. Нахальный, бесцеремонный и приставучий, живой как ртуть. Это потом, спустя годы, Юнги поймет, что нахальство Тэхёна — это его искренность и непосредственность, бесцеремонность — его забота о тех, кто рядом, а приставучесть — это желание быть хоть немного похожим на хёна.       — Хён, почему твои глаза такие красные? Ты опять всю ночь не спал?       — Отстань.       — Хён, хочешь курочку? Я оставил тебе кусочек.       — Я на диете.       — Хён, а можно я просто возле тебя посижу в студии?       — Ты будешь мешать мне.       Тогда так и было… Это сейчас Юнги готов сам уговаривать Тэ, чтобы он посидел рядышком, и ту же курицу готов жарить, чтобы Тэхёни заботливо кормил его из своих рук.       Поначалу над новеньким все посмеивались, потому что так открывать душу не принято. Искренне восхищаться, горько плакать, радоваться любой мелочи — ну не принято! А ему хоть бы хрен.       Юнги стал присматриваться к нему, потому что вот такие необычные — они всегда самые интересные. И доприсматривался…       Юнги видел то, чего не замечали другие. Тэхён не был дурачком, не был странным. Он был очень одиноким, очень. Так спокойно относиться к неприятию себя другими — для этого надо иметь зрелую мудрость. В Тэхёновы семнадцать лет она уже была.       Хотя, где уж там спокойно… Конечно, он хотел любви и понимания, хотел тепла. Это пришло, но много позже. А тогда юного Тэхёна, наверное, только Юнги и понимал, потому что не сводил с него взгляда, наблюдал и как-то незаметно для себя стал оберегать.       Тэхён слишком ранимый, и слишком в себе неуверенный был, таким и остался. Так и не сумел толстой кожей обрасти, в отличие от других.       — Как ты можешь в себе сомневаться? — Юнги ворчит, потому что все слова о необычности и инопланетности Тэхёна его раздражают. Тэхён не инопланетен. Он просто нереально прекрасен, и в первую очередь, прекрасен своим чистым открытым сердцем.       Тэхён был создан звездами, уверен Юнги. Настолько уверен, что теперь смело говорит об этом. А тогда, много лет назад, не-любитель громких слов, Юнги любовался им тайно, прислушивался к его словам, вбирал его интонации. Только он один знает, сколько песен было им написано ради Тэхёна, для Тэхёна и про Тэхёна.       Юнги первый заметил, как стали угасать глаза их солнышка, как он все чаще стал замыкаться в себе. Хён лишних вопросов не задавал, захочет — сам расскажет. Он просто смотрел тепло на Тэхёна и позволял ему вещи, недопустимые для остальных. Тэхёну разрешалось висеть на хёне, трепать его за щеки, часами сидеть в его студии, пока он работает. Все, что угодно, лишь бы это Солнце не остыло без тепла рядом, лишь бы не замкнулся окончательно.       Но однажды накрыло самого Юнги. Накрыло люто, сумрачно, гибло. Так, что зажмурить крепко до боли глаза, закрыть уши, ничего не слышать, не видеть, не знать. И чтобы тишина и никого рядом. И стужа в груди, там, где когда-то билось сердце. Стиснув зубы, он отрабатывал концерты, понимая, что, скорее всего, они для него последние.       Самый жуткий приступ случился на одном из них. Он плохо помнит, что было. Очнулся в туалете, сидя на холодном грязном полу, и первое, что увидел перед собой — огромные карие глаза, в которых тревога и ужас тщательно старались укрыться за натужной улыбкой.       — Хён, не бойся, я с тобой. — Тэхён крепко держал его за руку, и Юнги сделал вид, что это его успокаивает. Хотя на самом деле его трясло так, что казалось, будто вся земля ходуном ходит. А Тэхёни словно сам это же почувствовал, обнял Юнги, прижал к себе, как ребенка, и не переставая, бормотал что-то и бубнил в самое ухо.       Кто-то стучал в закрытые на защелку двери, кто-то громко звал их, но Юнги пригрелся в горячих тоненьких, как веточки, руках и слышал только вот этот бубнеж в ухо.       Потом была больница, врачи, но Тэхён ни на секунду не выпустил его из своих рук, словно приклеился намертво, а когда они также вдвоем вернулись в отель, Тэ уложил его спать, укутал в одеяло, а сам рядышком пристроился, никого не подпуская. Он тогда вытянул хёна из депрессии, получилось. Юнги точно знает — никто бы не смог, только он, Тэхёни.       Тэхён рос и взрослел на его глазах. Из мальчишки, над чудачествами которого посмеивались, он превратился в настоящего мужчину. Великолепного. Сногсшибательного. Все с тем же открытым сердцем, неоднократно раненым и обожженным, но по-прежнему переполненным добром и любовью.       — Никто не победит того, кто делится счастьем, — как-то раз сказал Юнги о Тэхёне.       Тэхёна любовь переполняет, он представляется хёну ярким горячим Солнцем с лучами, наполненными этой самой любовью. Он этими лучами согревает, напитывает, ласкает, раздавая свое тепло-любовь без сожаления. Мало, что возвращается, на взгляд Юнги, катастрофически мало.       Если бы Тэхён уделял столько внимания ему, сколько уделяет другому, особенному для него, Юнги бросил бы мир к его ногам.       Это не любовь в обычном ее понимании, это больше. Они просто есть друг у друга и знают это.       — Даже если Тэхён не прав, я всегда буду на его стороне.       Это настоящее. Это навсегда.