уверовать значит предать.

запах меди и железа въедается в нос, ласково облюбовывает своей едкостью слизистую и глотку, заставляя желудок скручиваться в тошном преддверии. полиуретан с резиной скрипят, заменяя сухожилия и связки. густые брови с печалью и грызущей под кожей виной сводятся к переносице от доносящихся звуков и равномерного гудения из чужой груди. джейс льнёт, прижимается щекой к солнечному сплетению, болезненно кусая губу от жёсткости и хлада затвердевших как у покойников мышц. неосознанные попытки уловить слухом привычное, такое человеческое биение сердца не увенчались успехом, ещё больше кроша отголоски надежды в пепел. голос и его, и чужой — в унисон сплелись и пения ангелов, и закрома тёмных чистилищ, множество вторящих ему голосов, говорящих, хоть и не имеющих для этого рта. шершавые пальцы скользят по гладкому спинному каркасу, обводя завитки механизмов, выступы и углубления, островатые края пожранные коррозией (всё так же неидеален, правда ведь?) позолоченные части отливают переливающимися бликами, выделяясь среди пепельно-фиолетового холста своей недопонятой красотой, благосклонностью и величием. ободранные в кровь и плоть губы касаются симметричной ложбинки пролегающей под вытянутым горлом, скользят по расцветающим литым ключицам, горько смакуя кислый привкус металла. уж лучше бы это была кровь, тёплая, струящаяся — признак жизни и возможное предупреждение об её стремительном угасании. жаль это осознание приходит уж слишком поздно, оседая щиплющими слезами в уголках глаз. можешь ли плакать, улыбаешься ли, злишься? а можешь мечтать и хотеть? немой вопрос пылает в жёлтом берилле глаз, так и оставаясь без желаемого ответа. всё что он делал привело к этому моменту, словно выложенная с трепетом дорожка из домино рассыпалась в гротескную картинку, уходя в противоположную сторону от задуманного. давай сделаем это, как партнёры. многозначный поцелуй оставляет след на лицевой пластине, вымаливает прощение, просит о невозможном. неестественно длинные пальцы в ответ проминают напряжённые спинные мышцы, с почудившейся нежностью касаясь горячего рельефа. но даже так на коже остаются белые полосы, которые вскоре впитываются, оставляя за собой лишь противный зуд. янтарные диоды свербят жертвенной любовью агнца, притупленно гранича с излучаемым холодом. джейс не боялся хлада до ярких истерик и спёртого дыхания — но даже так в затылке скреблись воспоминания о былом, отсылающие на все этапы его недолгой жизни. снег не вызывает страха, а вот остывающее чужое тело пробирает до глубинного ужаса и дрожи. дорогой виктор остыл к нему (и в целом к жизни) ещё там, в здании совета. остался придавленный тяжёлыми руинами бетонных колонн, ставших ему могилой и своеобразным мемориалом. крупная, но всё такая же худощавая оболочка ласково обнимает, из раза в раз проникая разнообразием голосов и цветов в взрывающиеся болью нейроны, будто бы знает ещё как любить и желать. впавший в бездонную яму обречённости в итоге купится, роняя солоноватые капли, что стремятся по смуглым щекам вниз и теряются среди неряшливой бороды. хочется согласиться, кивнуть и раствориться в жёстких руках, снова не исполнить сердечно обещанное, неосознанно вторя своему эгоизму. обтянутые грязной тканью бёдра оказываются бережно оглажены кончиками пальцев, заставляя содрогаться от мурашек и закрыть глаза. хочется закрыть ещё и уши, хотя это лишь больше усилит вой в черепной коробке, что будет ограничена от шума извне. пальцы лезут под каркас ортеза, с некой жалостью приглаживая травмированную ногу, на что та отзывается ноющей болью, которая на долю секунды отрезвляет, заставляет взметнуться и крепко стиснуть зубы. пальцы с силой зарываются в остаток спутанных на затылке волос, истонченных и сухих. теперь это лишь пережиток, старательно, хоть и неудачно подражающий тонкой проволоке. всё людское есть рудимент, умиротворение временно, боль преумножена и несправедлива. не пора ли отказаться от неё навсегда? славная эволюция преследует лишь благие цели.