Первая скрипка

Зашёл во двор, и сразу повеяло тоской. Всё тут какое-то… слишком знакомое, хотя мы только что переехали: подъезды, сломанные фонари, лужи с бензиновыми разводами и пластиковый пакет, пляшущий на асфальте, как перекати-поле. Пахнет сырой землёй, тополиными ветками и дымом. Ремень футляра съезжает с плеча. Поправляю. Скрипка, будь она неладна, весит как совесть. Ещё и гудит после репетиции в висках — вечно я домой возвращаюсь позже всех, один, зато с Бахом в голове. Прохожу мимо лавки. На ней сидят какие-то… ну, обычные — треники, семки, «Блейзер». Не смотрю на них. Главное правило, мамой клянусь: не смотри. Иду с важно-отсутствующим видом, как будто в наушниках, только у меня их нет. Уже почти дошёл до арки, как вдруг врезаюсь в кого-то плечом. Жёстко так, аж отскочил. Футляр сполз, стукнулся мне в бедро. Я только рот открыл, а голос сверху хриплый, почти ленивый: — Смотри, куда прёшь. Поднимаю глаза — и вижу тебя. Ты стоишь такой высокий, в чёрной куртке, руки в карманах. Тёмно-русые волосы взъерошены, взгляд прищуренный, губы в ленивой усмешке. «Смотри, куда прёшь», — ты говоришь это спокойно, без особого интереса, почти зевая. Но мне этого хватает. У меня внутри сжимается что-то резиновое, противное. Нормально так переехали. Первый день — и уже классическая сцена: меня собирается избить гопник с района. Ты поднимаешь руку — медленно, будто бы просто чтобы волосы с лица убрать, но я уже не слышу ничего, кроме пульса в ушах. Пусть я невысокий и физической формой не блещу — в стрессовых ситуациях я типаж под названием «Бей». По крайней мере, сегодня. Накатывает такая злость — даже не на тебя, не на ситуацию, а вообще ко всему. К городу, к этой вонючей арке, к себе. К этой чёртовой скрипке, которую я тяну за собой каждый вечер, как приговор. Я люблю её, правда. Люблю музыку. Но иногда, особенно после восьмого этюда и двадцатой попытки сыграть гамму без косяков, хочется взять футляр и со всей дури врезать им в стену. Чтобы рассыпалась. Чтобы не надо было больше. А тут ещё ты поднимаешь руку, тянешься к собственным волосам, а я почему-то думаю, что ты собираешься мне оплеуху отвесить. Футляр тяжёлый, и звук — как будто мешок картошки падает на асфальт. Ты даже не успеваешь сказать ничего — просто от удара падаешь навзничь, с каким-то странным глухим «ух». Я замираю. Мир будто сдувается — ни звуков, ни воздуха, только пульс в горле, в висках, в пальцах. Футляр выскальзывает из рук, падает рядом с глухим стуком. Скрипка внутри жалобно стонет, да и чёрт с ней. — Эй… — мой голос хриплый, чужой. — Эй… Падаю на колени, в мелкие камушки и чьи-то брошенные окурки. Колени тут же промокают — весна, вечер, асфальт сырой после дождя. Руки сами тянутся к тебе, трясут за плечо, осторожно, потом сильнее. — Блин, ты чего… ты чего, слышишь?.. Господи, я… Я не хотел… Руки дрожат. Сильно. Как тогда у бабушки в больнице — медсестра всё не могла поставить ей катетер в вену. А ты не дышишь. Или дышишь? Не дышишь. Или просто не шевелишься? Сквозь всё это — чёткая мысль: убил. Убил, блядь. Футляром со скрипкой. С этой чёртовой скрипкой, которая от удара, наверное, треснула, и моя жизнь, блядь, тоже только что треснула. И вот я стою на коленях, трясу тебя, как будто надеясь вбить в тебя жизнь обратно, а руки не слушаются — словно не мои. В голове шумит, я не слышу, что происходит вокруг. Просто какое-то тупое, звенящее молчание, и мой голос, который всё равно не может прокричать ни «извини», ни «я не хотел». Руки теряют силу, и я сажусь рядом, смотрю на тебя, в лицо. Тёмное пятно на лбу, струйка крови. Хватаю свой рюкзак, нащупываю бутылку минералки, открываю её с тихим звуком, который вдруг кажется громким, как выстрел. Капли срываются с горлышка, падают на твой лоб, на шею, но ты не двигаешься. И вот я прямо поливаю тебя, надеясь, что это поможет. В голове только одно: «Неужели это я… неужели я его убил?» Вода разливается по твоему лицу, я судорожно протираю тебе лоб, не зная, что делать, а руки все равно трясутся и не слушаются. Вдруг слышу шаги. Мгновенно поворачиваюсь. Из-за угла выходят трое — здоровенные, громкие. Они сразу смотрят на меня, на тебя. На твоё лицо и снова на меня. — Ты чё, бля, сделал, урод? — кричит самый высокий, рыжий, в олимпийке с надписью «Россия». Он замедляет шаг, его взгляд скользит по мне — по моим дрожащим рукам, по рюкзаку со сломанной молнией. Я встаю и тупо смотрю на них, не в силах выдавить из себя ни слова. Горло будто сжато. Всё внутри меня переворачивается, но я не могу ответить. Я вообще не понимаю, что делать. Вижу, как ты лежишь там, как мёртвый. — Кир, блядь, Кир, живи, эй! — второй парень, с короткими волосами и потертым джинсовым жилетом наклоняется над тобой, принимается бить по щекам, забирает у меня бутылку минералки. — Что, блин, с ним случилось? — вопрос ко мне. Я не могу ничего объяснить, потому что слишком сильно напуган перспективой твоей смерти. Третий парень, судя по выражению лица, вообще не знает, что делать, лишь вертит башкой, глазами вращает и сжимает кулаки. И вот тогда наконец, очень, блядь, вовремя, ты приходишь в себя. Вдруг дергаешься, задыхаешься и открываешь глаза. Твои глаза — живые. Ты как-то неосознанно поворачиваешь голову и, вытирая кровь с лба, тихо благодаришь меня. — Чё это… что произошло? Кто на тебя напал? — спрашивает тебя Жилетка, сжимая в руках пустую бутылку минералки и с подозрением косясь на меня. Вижу, как твоё лицо меняется. Ты трёшь лоб, смотришь на своих друзей. — Я… не помню, кто на меня напал. Может, я сам упал, — говоришь, размазывая кровь по мокрому лбу. — Сам упал? — недоверчиво переспрашивает Жилетка. Ты пожимаешь плечами, и твоё лицо — бледное под уличным жёлтым светом — вдруг кривится в усмешке. — А хули нет? Выпил же немного. Но алкоголем от тебя не пахнет. От тебя пахнет металлом, дешёвым одеколоном и ещё чем-то острым — может, порохом от петард, может, гарью от костра. Но точно не алкоголем. Твои друзья переглядываются. Они не верят. Я тоже не верю. Но ты продолжаешь гнуть свою линию, лениво почесывая шею: — Да ладно вам, пацаны. С кем не бывает. Жилетка фыркает, но, кажется, верит. Другие двое тоже расслабляются — один даже поднимает банку энергетика, делает глоток и бросает её в кусты. — Ну чё, братан, — говорит он мне. — Как тебя зовут? — Сергей… — Респект тебе, Сергей. За то, что не прошёл мимо, а остановился помочь. Ты реально мужик. Сейчас такие, как ты, — редкость. Что-то внутри меня сжимается, когда он произносит это. Я вообще ничего не понимаю, просто стою как вкопанный. Я был готов услышать в свою сторону проклятия, а не благодарности. А они меня благодарят. Это что, реально они говорят спасибо мне? За то, что я, наверное, чуть не убил их друга, а потом пытался его привести в сознание? В это время один из парней успевает смотаться до ближайшей пивнушки за угол. Возвращается с пакетом, в котором трещат три поллитровки пива и пачка фисташек. Он протягивает мне пакет с явным удовольствием на лице. — На тебе, братан, держи! Угощайся. Это благодарность за Кира, — он смеётся и хлопает меня по плечу, как будто я какой-то герой. Я машинально беру пакет, хотя алкоголь вообще не пью. А в голове крутится одна мысль: что, если ты вспомнишь, что это я тебя ударил? В этом случае всё закончится для меня. Я понятия не имею, как вести себя. Сжимаю пакет, и весь мир кажется мне нереальным. — Не парься, ты теперь с нами, — добавляет Жилетка, бросая на меня дружелюбный взгляд.

***

«Потерянный Рай» Арии грохочет из стоящей на столе колонки. Я прижимаю скрипку к подбородку и вожу смычком, пытаясь поймать знакомые ноты. Получается криво, как будто сама скрипка возмущается: «Это не Бах, дурак». За стеной мама передвигает мебель. Глухой скрежет, вздохи, потом стук — наверное, снова пытается поставить дедову этажерку так, чтобы она «не мозолила глаза». Мы переехали сюда совсем недавно, после того как бабушка… ну. После. Бабушкина квартира пахнет старыми обоями, средством для мытья полов и прелыми книгами. Моя новая комната завалена коробками с нотами и дедовыми пластинками. На стене висит его портрет — чёрно-белый, пожелтевший. Дед в строгом костюме, со скрипкой в руках. «Солист областного оркестра, — говорила бабушка. — Настоящий артист». Вообще-то он у меня весёлый был мужик. Его характер совсем не вяжется со строгим костюмом. Бабушка всегда говорила, что я внешне на него похож — такие же светлые волосы, которые вечно вихрятся в разные стороны, нос с небольшой горбинкой, густые брови и дурацкие ямочки на щеках, которые появляются, когда улыбаюсь. «Весь в деда, — вздыхала бабушка. — Только вот характер…» Тут она замолкала, но я понимал — мне не хватает его уверенности и открытости. Его умения заполнять собой любое пространство, будь то сцена или кухня в хрущёвке. Я же всегда будто чуть сжимаюсь, стараюсь быть потише, поменьше. — Сережа! — мама стучит в дверь. — Что еще за «хитрый демон»? Ты что там за сатанизм репетируешь? — Арию, — бурчу я, но выключаю музыку. Дверь приоткрывается. Мама стоит на пороге, вытирая руки о фартук. Её волосы собраны в небрежный хвост, под глазами — синяки от недосыпа. — Опять этот… метал? — она морщит нос. — Слушай уж лучше Чайковского. — Это тоже классика, — я кладу скрипку на кровать. — Только с электрогитарой. Дверь закрывается. Я снова беру скрипку, провожу пальцами по струнам, глядя в окно. Где-то там, во дворе, наверное, ты шляешься со своими приятелями. Ты что, реально всё забыл? Мелодия «Потерянного рая» снова плывёт по комнате, на этот раз без аккомпанемента. Я играю тихо, чтобы мама не услышала. Чтобы не пришлось объяснять, почему мне вдруг захотелось переложить рок на дедову скрипку. Звонок в дверь — кого принесло? Замираю с банкой «Пепси» у рта — газировка ударяет в нос, шипит, обжигает. Слышу голос мамы: — Сережа! К тебе! Голос удивленный. Не глядя ставлю банку на стол, и, блин, прямо на дедовы ноты. От банки на старой бумаге отпечатывается противное липкое колечко. А в прихожей стоишь ты. Чёрная кожанка в руках, треники, на лбу пластырь. Мой «автограф». — Вот, — говорит мама, делая вид, что не замечает моего лица, побелевшего, как клавиши рояля. — Твой… друг? Ты фыркаешь. — Ну да, — киваешь мне, будто мы и правда приятели. — Чё, скрипач, не узнаёшь? Мама хмурится. Сканирует тебя взглядом: грязные кроссы, запах дешёвого табака, этот несчастный пластырь. Но молчит. — Я… Кх… — прочищаю горло. — Мы… — Вписка у меня завтра, — перебиваешь, зачем-то доставая из кармана пачку «Беломора». Понимаешь, что в квартире не закурить, суешь обратно. — Зашёл вот пригласить. А то номера твоего нету. Мама скрещивает руки на груди. — Вписка? — повторяет она, и в голосе пляшут стальные нотки. Ты, наконец, чуешь опасность. — Ну, это… типа чай пить, — мотаешь головой куда-то в сторону, наверное, туда, где расположен твой дом. — У меня в квартире. Музыку послушаем. Ты ж музыкант, да? Скрипку свою тоже возьми. Бросаю умоляющий взгляд на маму, чтобы перестала так грозно нависать надо мной — не маленький ведь уже. Она закатывает глаза и уходит в комнату. — Ну… Э… — смотрю на тебя и судорожно пытаюсь придумать отговорку, почему не смогу пойти, но в голове стерильно пусто. — Окей. А… а как ты узнал, где я живу? Усилием воли пытаюсь заставить себя не смотреть на туго обтянутые чёрной тканью футболки подкачанные грудные мышцы. Блядь, эта футболка тебе явно мала, прям в облипочку, сосочки-то колом встали! — Да баб Нюра на лавочке сидела возле подъезда, у неё и спросил, где пацан со скрипкой живёт. Пиздец, спасибо, баб Нюра! А если б он меня искал, чтобы убить? Ты хмыкаешь и тянешься к карману. Я невольно делаю шаг назад, ожидая, что сейчас ты достанешь нож или кастет. Но у тебя в руках появляется только телефон с треснутым экраном. — Ты чего такой напряжённый? — спрашиваешь удивлённо. Ну да, конечно, ты же выглядишь невинно, как маленькая девочка в белом платьице, чего мне тебя бояться! — Давай номер, — тычешь в экран пальцем. Я смотрю на тебя. Твоё лицо… обычное. Ни намёка на злорадство. — Ты… — облизываю пересохшие губы. — Ты правда не помнишь, что было там, во дворе?.. Хмуришься, будто я спросил таблицу тригонометрических функций. — Ну, вроде какой-то лысый мужик меня стукнул, — пожимаешь плечами. — Хрен знает. Я диктую цифры, наблюдая, как твои губы шевелятся, повторяя их. Сохраняешь мой номер под именем «Скрипач» с иконкой ноты. — Всё, — хлопаешь себя по карману. — Теперь не потеряешься. Говоришь дружелюбным голосом, а для меня это звучит… ну, зловеще. Когда ты уходишь, я ещё минут пять стою в прихожей, прислушиваясь к странному чувству — будто бы меня жёстко наебали, но я сам не понимаю, как. Из кухни доносится звяканье посуды — мама специально громко переставляет тарелки, давая понять, что ждёт объяснений. Я ничего не говорю. Прохожу мимо, шагаю в свою комнату и закрываю дверь. Ты не помнишь. Совсем не помнишь. Плюхаюсь на кровать, пружины жалобно скрипят. Или помнишь? Закрываю глаза, вспоминаю, как ты стоял в дверях — широкоплечий, в этой дурацкой обтягивающей футболке, с курткой и телефоном в руках. А если это ловушка? Приду на эту «вписку», а там… Мозг услужливо подкидывает картинки: ты с друзьями, которые знают правду. Стоите полукругом, на рожах — ухмылки. «Ну что, скрипач, думал, пронесёт?» Парень в жилетке суёт скрипку и ласково говорит: «Сыграй нам что-нибудь, пока пальцы целы». Я сгребаю в охапку подушку и прижимаю к животу, словно пытаюсь защититься от кого-то. А если ты не помнишь… то зачем я тебе вообще нужен? Скрипка лежит рядом, и я тянусь к ней — автоматически, для успокоения. Пальцы сами находят гриф, привычно ложатся на струны. Я дёргаю смычком — резко, небрежно. Скрипка визжит, как побитая собака. — Опять свой сатанизм репетируешь? Я не отвечаю. Единственное, что крутится в голове — ты либо идиот, либо садист. И оба варианта плохие.

***

На следующий день в восемь тридцать вечера я стою перед зеркалом и критически разглядываю себя: черная водолазка (чтобы не выделяться), джинсы без дыр, скрипка в футляре за спиной. Ну да, решил пойти. Если бы ты хотел меня убить, то заманил бы куда-то без свидетелей в лице моей матери, наверное… Твой дом выглядит не лучше нашего — облупленная штукатурка, ржавые перила, но хотя бы не пахнет мусором у подъезда. Нажимаю кнопку домофона. Твой голос звучит из динамика неожиданно чётко: — Кто? — Это… Сережа. — А, скрипач. Заходи, третий этаж. Домофон противно пищит. Твоя квартира оказалась… обычной. Не криминальная малина, не притон — просто скромная двушка с потертым линолеумом и запахом жареной картошки. В прихожей висит твоя кожанка, на гвоздике — боксёрские перчатки. — Заходи, не стой как дурак, — ты появляешься из глубины коридора в той же чёрной прилипающей футболке и с банкой «Яги» в руке. Гостиная заставлена старой мебелью: диван с протёртой обивкой, телевизор с приставкой, на полу — гитара и пара колонок. И — те самые парни, которые подошли к нам, когда я тебя… ну… — Это Сережа, — представляешь меня, хотя мы с ними уже, вроде как, представлялись. — Тот, который… ну, в общем, скрипач. А это Генка, — указывает на парня, который был в жилетке. — Борщ, — махает в сторону рыжего. — И Чип, — парень, который тогда принёс мне пиво, лениво кивает в ответ. Генка, завидев скрипку, тут же оживился: — О, сыграй что-нибудь! Я нерешительно достаю скрипку, провожу смычком по струнам, проверяя строй. — А что? Классику… — Можно не классику, — перебиваешь, а в голосе сквозит что-то вроде вызова. Наши взгляды встречаются. В твоих глазах нет насмешки — только странное, почти детское любопытство. И я начинаю играть главную тему из «Игры престолов». Первые ноты, мрачные и величественные, заполняют тесную гостиную, ударяют в потрёпанные обои и отражаются от стеклянных полок со старыми статуэтками. Генка замирает с открытым ртом. Борщ медленно ставит банку энергетика на стол. А ты откидываешься на спинку кресла, и твои пальцы начинают неосознанно отбивать ритм по подлокотнику — ровно, методично, будто делал это сотню раз. Когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина. — Бля, — наконец выдавливает Генка. — Это же из сериала, да? Ты молча встаешь, поднимаешь старенькую гитару, подкручиваешь колки на слух. — Давай ещё раз. Только теперь я подыграю. Твои пальцы находят первые аккорды — неуверенно, но точно. Я играю медленнее, чтобы ты поспевал, и наши инструменты сливаются в узнаваемую мелодию. Смычок замирает в воздухе. Последняя нота дрожит и тает, как дым от костра. Я опускаю скрипку и тупо пялюсь на твои руки с неожиданно длинными и тонкими пальцами. Осознаю вдруг, что мои собственные ладони противно липкие и влажные, а в груди — странное, тёплое чувство. Генка первым нарушает тишину: — Бля… — он смотрит на меня, будто я только что на глазах у всех превратился в дракона. — Ты это… серьёзно с ходу так? Я пожимаю плечами, но уголки губ дёргаются. Конечно, блин, не с ходу, я много раз ее играл… Да и ты, судя по всему, тоже. Ты кладёшь гитару на диван. Твои движения медленные, обдуманные — как будто ты над чем-то размышляешь. Потом идёшь на кухню, возращаешься с тремя банками энергетика. Кидаешь одну мне, я едва машинально успеваю поймать. — Лови, виртуоз. Холодный алюминий обжигает пальцы. — Я не… — начинаю было, но ты уже щёлкаешь кольцом своей банки и делаешь большой глоток. Чип тем временем садится за компьютер и начинает что-то искать. — А давай ещё что-нибудь! — Он тычет пальцем в аккорды Linkin Park. — Вот, «Numb»! Ты ж должен знать, это тоже классика! Я осторожно пробую «Ягу». Сладковатая гадость обжигает горло. — Я… не уверен, что получится… — Попробуй, — неожиданно говоришь ты и снова берёшь гитару. — Я тебя подстрахую. И вот что-то щёлкнуло. Может, алкоголь. Может, эта дурацкая уверенность в его голосе. Я беру скрипку — и мы играем. Вступление выходит кривое, но ты удовлетворённо киваешь: — Нормально. Громче. Генка и Борщ подхватывают мелодию, щёлкая пальцами по банкам с коктейлем. А я вдруг понимаю, что улыбаюсь. Бабушка бы убила, если б меня сейчас увидела. Дед… Я ловлю твой взгляд. Ты подмигиваешь. …Дед, наверное, одобрил бы. Когда ты вместе с Борщом и Чипом уходишь за сигаретами (Борщ громко возмущается, что в ларьке уже закрыто, но ты уверяешь, что «договоришься»), я остаюсь в квартире с Генкой. Он сидит на краю дивана, вертит в руках гитарный медиатор и что-то бормочет себе под нос. Я деликатно кашляю. — Ген… а тот парень, который Киру по башке дал… его так и не нашли? Генка поднимает глаза. В них нет ни злости, ни подозрения — только усталое равнодушие. — Да кому он нужен, этот лысый урод. — Он швыряет медиатор на стол. — Кир сам сказал — не искать. Я чувствую, как в груди что-то ёкает. — Почему? — А хуй его знает. — Генка пожимает плечами. — Сказал, типа, сам разберётся. Но мне было б интересно посмотреть на эту сволочь. Кира с одного удара вырубить не так-то просто. За окном раздаётся смех. — Блядь, опять закрыто! — орёт Борщ. — Я же говорил — надо было идти к Ашоту, — ворчит Чип. Спустя ещё три минуты вы заходите в комнату. Твой взгляд скользит по мне, потом по Генке. — О чём болтали? — Да ни о чём, — бурчит Генка. Я молчу. Ты медленно подходишь к столу, берешь гитару. — Может, ещё чего сыграем?

***

В подъезде холодно и пахнет сыростью. Генка, Борщ и Чип уже разошлись — кто-то на последнюю маршрутку, кто-то к девчонкам на соседнюю улицу. Я задерживаюсь у двери, поправляя ремень футляра. — Ты в какую сторону? — спрашиваешь, закуривая на крыльце. — Налево, — кивнул я в сторону сквера. — Ага. Я тоже. Ты не объясняешь, почему «тоже», просто шагаешь вперед, и мне ничего не остаётся, кроме как идти рядом. Ну мы и идём. Молча. Фонари через один, тени длинные. Я украдкой посматриваю на тебя — сомневаюсь, что тебе вдруг просто захотелось прогуляться. «Провожаешь?» — осознаю вдруг. — Скрипка тяжелая? — спрашиваешь внезапно. — Да не… Я привык. Киваешь с серьёзным видом, будто это было очень важное признание. Потом останавливаешься, затягиваешься, выпускаешь дым в ночь. — А научишь меня? Я замираю. — Чему? — Играть. Ну, на скрипке. Говоришь это так просто, будто просишь не научить музыке, а одолжить зажигалку. Но в твох глазах что-то… неровное. — Ты серьезно? — А чё, нельзя? Можно. Конечно можно. Но… — Ты же на гитаре играешь. — Ну и? Я не нахожу, что ответить. Мы снова идём, теперь уже медленнее. — Ладно, — говорю наконец. — Если хочешь… — Отлично, — ты поворачиваешься ко мне, я аж спотыкаюсь и чуть не врезаюсь в тебя. — Тогда завтра. — Завтра?! — А чё, у тебя другие планы? Ты стоишь так близко, что я чувствую запах табака и одеколона. Приятный даже какой-то запах. Прикуриваешь, резко втягивая дым. Оранжевый огонёк освещает твоё лицо — и я вдруг замечаю, что у тебя странно правильные черты, будто выточенные резцом из мрамора. Не лицо гопника, а… Нет, всё-таки гопника. Но с намёком. — Нет, никаких планов. — Вот и хорошо. Идёшь дальше, но теперь уже не просто рядом — слегка задеваешь меня плечом при каждом шаге. «А вдруг ты вспомнишь?» — мелькает у меня в голове.

***

Твоя квартира на следующий день оказалась неожиданно чистой — видимо, прибрался после вчерашнего. На кухонном столе, который накануне вечером был завален банками и крошками, теперь стоят две банки колы и салфетки. Скрипка смотрится здесь как иностранец в рабочей столовой — неуместно, но любопытно. Я расстегиваю футляр. Ты стоишь рядом, скрестив руки, и смотришь, как я настраиваю струны. Твои пальцы нервно постукивают по локтю — странно видеть тебя таким… нетерпеливым. — Для начала — постановка рук, — говорю я, протягивая тебе смычок. Ты берёшь его так, будто это нож — крепко, уверенно, но совершенно неправильно. — Не так, — вздыхаю и подхожу ближе. Мне приходится взять твою руку в свою, поправить положение пальцев. Твоя кожа грубая — мозоли от турника, наверное. Но сама кисть… даже изящная, что ли, какая-то. — У тебя ловкие пальцы, — замечаю. — Натренированные. Ухмыляешься. — Ну да. Часто тренирую. Понадобилось три полных секунды, чтобы осознать подтекст. Я кашляю и тянусь за колой, стараясь не краснеть. — Осторожно, — наклоняешься ко мне. Твоё дыхание обжигает ухо. В комнате вдруг становится очень душно. Я резко отхожу назад, делая вид, что поправляю колодку на скрипке. — Так, попробуй провести смычком. Только не дави, — говорю как ни в чём не бывало, протягивая её тебе. Ты послушно проводишь по струнам. Звук получается скрипучим, как дверь в заброшенном доме. — Ну как? — Ужасно, — честно отвечаю я. Ты смеёшься — громко, искренне, и в этот момент выглядишь совсем не тем грозным типом, который мог сломать мне нос. — Тогда покажи еще раз, учитель. И снова твои пальцы касаются моей ладони. Проводишь смычком по струнам во второй раз, и звук получается чуть менее похожим на предсмертные вопли гиены — прогресс налицо. — Ну что, похоже на Моцарта? — спрашиваешь с улыбкой, самодовольно приподняв бровь. Я качаю головой, сдерживая смех: — Больше на Шнитке в стадии алкогольного делирия. Фыркаешь и делаешь очередную попытку. На этот раз движения твоего запястья более точны — смычок скользит ровно под нужным углом, извлекая чистую, дрожащую ноту. Я невольно замираю. — Чёрт… У тебя действительно получилось. — Ну я ж говорил — пальцы тренированные, — щёлкаешь большим и указательным перед моим носом, оставляя в воздухе шлейф дешёвого табака и чего-то ещё — возможно, дерзости. В этот момент струна лопается. Резкий щелчок, как выстрел. Дёргаешься, и смычок выскальзывает из твоих пальцев. Я инстинктивно бросаюсь вперёд — не к скрипке, нет, к твоей руке, которая уже потянулась к острым концам порванной струны. Мы сталкиваемся плечами и локтями. Твоё дыхание — тёплое, с привкусом колы. Время замедляется, как в плохом клипе: моя ладонь на твоём запястье, твоя свободная рука, непроизвольно вцепившаяся в мой пояс, твои расширяющиеся зрачки... — Бля, — бормочешь себе под нос. Не «отвали», не «чё за херня». Просто «бля». Я отшатываюсь, как от раскалённой плиты. — Э… струну надо менять. — Ага, — медленно поднимаешь смычок с пола, пальцы слегка дрожат. — Это… типа сложно? — Нет. Только я запасные струны не взял. Я схожу домой… — Погоди. Не надо. Давай посидим просто. Я поднимаю взгляд. Ты стоишь, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, пойманный на краже конфет. А затем тянешься за заварочным чайником. — Чай будешь? — спрашиваешь, ставя на стол две кружки с надписями «Я ♥ Сочи» и «Лучшему папе». Я киваю, удивлённый таким быстрым переходом от урока музыки к чаепитию. Пока ты возишься с заваркой, нерешительно трогаю стоящую в углу гитару. — Не бойся, не сломается, — бросаешь в кружки по ложке сахара с таким расчётом, будто играешь в дартс. — Я её в прошлом году у бати стащил. — И он не заметил? — Заметил. Сказал: «Хочешь играть — учись». — Наливаешь кипяток, пар клубится между нами. — У меня дед тоже музыкантом был. Меня в детстве пытались отдать в музыкалку, но мне это тогда было неинтересно, я только сидел и хернёй страдал… Усаживаешься рядом и говоришь почти мимоходом: — Дед мой в оркестре играл. Скрипачом. В музтеатре. Я поворачиваюсь к тебе. Что-то во мне вздрагивает, будто кто-то перещёлкнул тумблер в голове. Скрипач? Музтеатр? — Твой дед? Ты выходишь в коридор, достаёшь с антресоли старенький пыльный фотоальбом. А в нём мужчина в смокинге, чуть сутулый, строгий, со скрипкой в руке. Но не мой. Облегчение смешивается с разочарованием, я сам не пойму, чего больше. Было бы прикольно, если бы ты оказался каким-нибудь внуком моего деда. Внебрачным. У бабушки с мамой от такого бы крышу снесло. — Он всегда хотел, чтобы я научился. Всё уговаривал. Но у меня, типа, усидчивости не хватало. Я смотрю, как ты говоришь. В голосе — ни жалобы, ни пафоса. Как будто это просто факт: не получилось, и ладно. Но по тому, как ты аккуратно берешь другое фото и выпрямляешь уголок, я понимаю — не совсем «и ладно». — А это он со своей любимой первой скрипкой. Всё про него рассказывал. Типа, крутой был чувак. В оркестре его все уважали. Ты поворачиваешь снимок ко мне, и сердце на секунду замирает. Потому что там — дед. Мой дед. Лицо родное, улыбается чуть криво, как всегда, когда знал, что его снимают. Усы залихватские. Рядом с твоим дедом. Оба в смокингах, между ними пюпитр, а у моего — скрипка в руках. Я беру фото. Пальцы немного дрожат. Ты этого не замечаешь или делаешь вид, что не замечаешь. А я просто улыбаюсь. Глупо, вымученно. И смотрю на фото, будто там — не два старика, а мост какой-то. Между тобой и мной. — Он меня к сцене приводил, когда я пацаном был, — продолжаешь. — Показывал, где кто сидит. Помню, как на креслах красные бархатные чехлы были. А он говорил, что первая скрипка не просто играет, а как будто разговаривает со всеми в зале. И тот, кто на ней играет — настоящий волшебник. Я ещё завидовал, помню, думал, что и правда волшебник, как в сказке какой-нибудь… Ты замолкаешь. И я чувствую, как что-то сдавливает грудную клетку изнутри. Слова не выходят — они застревают где-то в районе сердца. Я только смотрю на фото и вспоминаю, как дед смеялся — негромко, хрипло, будто боялся спугнуть тишину. Вспоминаю, как держал мою руку и поправлял пальцы на грифе, терпеливо, раз за разом. — Это мой дед. Первая скрипка, — говорю негромко. Ты долго смотришь на фото, прищурившись, будто не веришь глазам. Потом переводишь взгляд на меня. — В смысле — твой дед? — голос у тебя тихий, и впервые за всё время в нём слышна неуверенность. Я киваю. Губы пересохли, и я облизываю их, прежде чем повторить: — Это он. Сергей Георгиевич. Первая скрипка областного музтеатра. Ты моргаешь. Смотришь то на снимок, то на меня — и что-то в тебе сдвигается. Я вижу, как ты медленно осознаёшь: всё то, что ты о нём слышал, чему тебя учили с детства — всё это связано со мной. — Погоди… — говоришь ты наконец. — Так это… получается, он тебя учил? Я киваю снова. Сердце почему-то грохочет в груди так, будто я не правду сказал, а признался в убийстве. Ты откидываешься назад и проводишь рукой по лицу. Потом смеёшься — тихо, выдохом. — Да ну нахрен. Я не знаю, как реагировать. То ли обидеться, то ли рассмеяться в ответ. Но ты смотришь на меня уже иначе. — Он же был легендой у нас в семье. Дед всегда говорил, мол, вот бы мне хотя бы половину такого слуха, как у Сергея Георгиевича. Я даже думал, что он выдумал этого чувака наполовину, честно. Или что он в него втюрился. Кажется, я заливаюсь краской от последней фразы. Отворачиваюсь и принимаюсь внимательно изучать порванную струну. За окном уже сгущаются сумерки, окрашивая комнату в сизые тона. Мы сидим в какой-то расслабленно-задумчивой тишине, ты вертишь сигарету между пальцами, но не закуриваешь. Я осторожно укладываю скрипку обратно в футляр. — Ладно, — вздыхаю, поднимаясь. — Пожалуй, пора. Ты меня не останавливаешь, лишь киваешь, уткнувшись взглядом в потрёпанный альбом. Но когда я уже берусь за ручку двери, твой голос останавливает меня: — Сережа. Я оборачиваюсь. Ты стоишь у окна, освещённый мерцающим светом уличного фонаря. — Твой дед… — запинаешься, будто подбирал слова. — Он часто тебе снится? Вопрос повисает в воздухе, неожиданный и странно личный. Я замираю, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Иногда, — признаюсь. — Особенно перед выступлениями. Киваешь, как будто это было именно то, что ты хотел услышать. — Мой тоже. — Нервно проводишь рукой по волосам. — Всегда снится, будто я стою на сцене, а он смотрит из зала. И я… Голос срывается, и ты отворачиваешься к окну. Я понимаю, что должен что-то сказать, но слова застревают в горле. Вместо этого я шагаю обратно в кухню. — Хочешь… посмотреть на его скрипку? — предлагаю осторожно. — Ну, ту самую, на которой он играл в оркестре — первую. Оборачиваешься. В твоих глазах мелькает что-то неуловимое — то ли страх, то ли надежда. — Ты серьёзно? Я пожимаю плечами, стараясь казаться спокойнее, чем есть на самом деле. — Ну а что? Раз уж наши деды играли вместе… Может, и нам стоит попробовать. Тишина. Потом ты неожиданно смеёшься — не своим привычным грубоватым смехом, а как-то по-другому. — Ладно, Моцарт. Только смотри, если я что-нибудь сломаю или напортачу — мой дед мне во сне такого наговорит… — Зато мой, наверное, посмеется, — говорю с улыбкой. — Он только с виду строгий был, а так в целом всегда на позитиве был. Качаешь головой, но уголки губ приподняты. — Иди уже. Завтра в семь. Я киваю и выхожу, оставляя дверь приоткрытой. На лестничной площадке пахнет сыростью и старым деревом. И где-то глубоко внутри теплится странное чувство, будто случилось что-то очень важное. Ночь встречает меня густым воздухом, наполненным запахом нагретого за день асфальта и свежей листвы. Я иду медленно, ощущая, как скрипка за спиной покачивается в такт шагам, футляр упирается мне в лопатку. Но сегодня эта привычная тяжесть кажется иной — не обузой, а чем-то важным, что связывает меня с тем тёплым пятном света в хрущёвской пятиэтажке, где сейчас, наверное, ты допиваешь оставшийся чай, вытряхиваешь пепельницу и тоже о чём-то размышляешь. И вот я останавливаюсь у старой липы, её листья шепчутся над головой, и вдруг осознаю странную вещь: мне не хочется идти домой. Мне хочется снова чувствовать то хаотичное тепло, которое исходило от тебя, когда ты, сосредоточенно хмурясь, водил смычком по струнам. Этот смешной контраст между твоими сильными мозолистыми руками и нежным прикосновением к скрипке. Мои пальцы сами собой тянутся к телефону. Захотелось… не знаю, написать что-то? «Спасибо за чай»? Глупости. Я сую руки в карманы и шагаю дальше. А дома думаю о том, что твоё тепло вмиг исчезнет, если ты узнаешь, что я всё это время тебя обманывал. Но я даже думать не могу о том, чтобы признаться… И теперь не из-за страха быть побитым.

***

Когда я на следующий день в семь вечера стою перед твоей дверью, скрипка за спиной снова кажется мне непомерно тяжёлой. Просто потому что я понимаю, что сейчас как будто бы будет не просто урок. Что-то изменилось вчера, когда наши деды смотрели на нас с той пожелтевшей фотографии. Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать. — Опоздал на четыре минуты, — Стоишь на пороге в своей любимой футболке в облипочку, одна рука опирается о косяк. — Ты что, дежурил у двери? — Я пытаюсь шутить, но голос почему-то сбивается. Ты молча отступаешь, пропуская меня внутрь. Квартира пахнет свежим хлебом из местной пекарни. На столе стоят два винных бокала и бутылка с воткнутым штопором. — Это что? — Я показываю на бутылку, медленно снимая футляр. — Вино. Бате подарили, но он его не любит, отдал мне. Я осторожно ставлю скрипку у стены, чувствуя жар на щеках. Ты между тем ловко вытаскиваешь пробку — движения точные, уверенные. Те самые «натренированные пальцы». — За дедов? — Наливаешь вино, толкнув один бокал ко мне. Я неуверенно беру бокал. — За дедов, — киваю. Вино оказывается сладким, с терпким послевкусием. Мы пьём молча, и только где-то за стеной тикают часы. — Слушай, — Ты вдруг кладёшь локти на стол, твои глаза в полумраке кажутся совсем тёмными. — А ведь они, наверное, охренели бы, если б узнали… — Узнали бы что? Ты задерживаешь взгляд на мне, потом медленно улыбаешься — не своей обычной ухмылкой, а как-то по-другому. — Что мы вот так. Сидим. Пьём вино. Но ты как будто бы имеешь в виду не вино. И в этот момент что-то внутри перевернулось — будто та самая скрипка в футляре, которую я так бережно носил все эти годы, вдруг распахнулась и зазвучала совсем по-новому. В комнате стало тепло и уютно, словно сама атмосфера пропиталась мягким светом настольной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на стены. Вино оставило на стекле бокалов мутные следы, а в воздухе витал сладковатый аромат, смешиваясь с едва уловимым запахом озона с улицы. И вот мы сидим друг напротив друга за кухонным столом-книжкой и пространство между нами кажется одновременно бесконечно огромным и тревожно близким. Ты снова отхлёбываешь вино, а я слежу, как твой кадык плавно скользит вверх-вниз. Ставишь бокал с отпечатком своих губ на стекле, проводишь языком по верхней губе, словно ловя остатки вкуса. Твои ловкие тренированные пальцы медленно водят по краю бокала, извлекая тихий, звенящий звук. — Так почему, — начинаешь, не поднимая глаз, — почему ты согласился меня учить? Я думал, что ты откажешься. Я тянусь к своему бокалу, чувствуя, как прохладное стекло приятно холодит ладонь. — Наверное, потому что увидел, как ты смотришь на скрипку, — отвечаю, немного подумав. — И как же? — Как будто боишься её испортить. Но в то же время… — делаю глоток, давая себе время подобрать слова, — как будто очень хочешь прикоснуться. Замираешь, и твои пальцы перестают водить по стеклу. В комнате становится так тихо, что я слышу, как где-то за окном пролетает птица, вспорхнув в темноту. — Но ты, — наконец поднимаешь на меня глаза, — ты меня боишься. Почему? Твой голос тише обычного, почти шёпот, но каждое слово отдаётся в моей груди глухим стуком. Я чувствую, как по спине бегут мурашки. — Я не боюсь, — отвечаю, хотя моё сердце бешено колотится. Ты медленно наклоняешься через стол, сокращая расстояние между нами. Твоё дыхание, тёплое и сладковатое от вина, почти касается моей кожи. — Врёшь, — шёпотом. Твоя тень скользит к моей, как длинный тёмный палец. Я сжимаю ладонь в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Кир… — Голос мой звучит чужим, сдавленным. — Я должен тебе кое-что сказать. Откидываешься обратно на спинку стула, скрестив руки на груди. В твоём взгляде нет ни насмешки, ни нетерпения — только странное, почти болезненное внимание. — Ну давай, скрипач. Выкладывай. Комната вдруг становится очень маленькой. Бежать некуда. Даже воздух кажется густым, липким, как сироп. — Это я… — Глотаю ком в горле. — В тот вечер. Это я тебя ударил. Тишина. Где-то за окном скрипят качели. Капает кран на кухне. Тикают часы. А ты не шевелишься. — Я не хотел… Я думал, ты сам меня собираешься ударить… — Слова путаются, цепляются друг за друга. — Я испугался. А потом, когда ты очнулся, я… — Знаю. Поднимаю голову. — Что? — Говорю, знаю. — Ты устало чешешь переносицу. А в уголках губ какая-то странно-довольная улыбка. — С самого начала знал. Смотрю на тебя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Но… как? — Ну бля… — фыркаешь, откидывая чёлку со лба. — Ты думал, я реально потерял память? Я открываю рот, закрываю. Снова открываю. — А… а почему тогда… — Почему не сказал? — Наливаешь себе ещё вина, делаешь глоток. — Ну а зачем… Чтоб пацаны тебя побили? Вот теперь становится действительно очень тихо. Я даже больше не слышу тиканья часов и скрипа качелей. — Но ты, — говоришь, потирая переносицу, — ты ведь остался. Не свалил. Попытался помочь. — Я испугался. — Знаю. — Я думал… — Знаю, — перебиваешь. — И всё равно. Встаёшь, делаешь шаг вперёд, ко мне. Твоя рука поднимается — а я жмурюсь, ожидая удара. Но пальцы лишь касаются моего виска, там, где выступил пот. — Идиот, — шепчешь. — Не собираюсь я тебя бить. И тогда не собирался. Твои пальцы скользят вниз, едва касаясь кожи, останавливаются у скулы. Я слышу, как бьётся твоё сердце — или, может, это стучит кровь в моих собственных висках? — Ладно, — глубоко вздыхаешь, делаешь паузу. — Я тебя прощу. Но с одним условием. Я сижу и смотрю на тебя снизу вверх. Ты так близко, что я могу разглядеть каждую ресницу, каждую трещинку на твоих губах. — Каким условием? — Ты никому не расскажешь, что я сейчас сделаю. Я едва успеваю кивнуть, как ты наклоняешься, и твои губы касаются моей щеки. Это длится всего мгновение — тёплое, мягкое прикосновение, чуть шершавое от небритой кожи. От него по всему телу разливается странное тепло, будто я проглотил глоток вина, но оно пошло не в живот, а под кожу, заполняя каждую клеточку. Отстраняешься, но твоя рука остаётся у моего лица, большой палец слегка касается уголка моих губ. — Вот и помирились, — бормочешь, и в твоём голосе впервые за весь вечер появляется лёгкая дрожь. Я не нахожу слов. В голове пульсирует только одна мысль: «Он поцеловал меня. Кир. Поцеловал. Меня». Щёку жжёт, как будто ты не губами прикоснулся, а раскалённую монету приложил. А ты будто бы спокоен, но я вижу, как жилка на твоей шее нервно пульсирует. — Хочешь сбежать? — спрашиваешь негромко. Мотаю головой, потому что, кажется, и слова из себя выдавить не могу. — Тогда… могу я ещё раз?.. Я просто смотрю широко распахнутыми глазами, как ты снова наклоняешься и целуешь меня в губы. Тебе явно неудобно, поэтому ты тянешь меня вверх, заставляя подняться на ноги. Нетерпеливо задвигаешь стул и снова прикасаешься к моим губам, а я шагаю назад, но не чтобы убежать, а чтобы найти какую-то опору. Мои руки беспомощно повисают вдоль тела, и ты осторожно прижимаешь меня к стене. Твое дыхание сбивается, когда я наконец осмеливаюсь ответить на поцелуй. Пальцы твои впиваются мне в бока, и я чувствую, как твои руки подрагивают. Твоё тело так близко, а я всё ещё ищу опору, случайно вдруг притираюсь пахом о твою ногу, вздрагиваю, выдыхаю тебе в лицо. Ты разрываешь поцелуй, смотришь на меня, в твои глазах какой-то болезненный блеск. — Ты… Давай остановимся, если хочешь, — говоришь севшим голосом. Но я осознаю вдруг, что не хочу. Ловлю твоё запястье, пальцы мои дрожат, но хватка крепкая — как будто боюсь, что ты растворишься в воздухе, если отпущу. — Не надо останавливаться… Ты замираешь. В глазах — какая-то ядрёная смесь нерешительности и голода. — Уверен? — спрашиваешь, и твой большой палец проводит по моей талии, где футболка задралась, обнажив кожу. В ответ я цепляюсь за твои плечи, подтягиваюсь на цыпочках — и вот уже мои губы на твоих, неумело, но жадно. Ты судорожно выдыхаешь, и этот звук разливается по мне горячим сиропом. Твои руки скользят ниже, сминают ткань моих джинсов. Я вздрагиваю, когда твои пальцы находят выпуклость, гладят, сжимают. Крепко зажмуриваюсь и сам толкаюсь тебе в руку. У меня ещё не было ни с кем никогда, но эта мысль быстро становится неважной, третьестепенной. Целуешь меня в шею, задираешь футболку. Я разрываюсь между стыдом и желанием, между тем, что должно быть правильным, и тем, что чувствуется так естественно. Выгибаюсь, когда твои губы скользят по оголённому животу, оставляя влажные следы на коже. Поднимаешь голову, и в твоих глазах я вижу то же смятение — будто ты сам не понимаешь, как мы оказались здесь, в этой комнате с облезлыми обоями, где пахнет пылью и нашим общим волнением. Ты медленно проводишь ладонью по моей груди, и я замечаю, как твои пальцы дрожат — эти сильные, уверенные пальцы, которые умеют и кулак сжать, и струну задеть так, чтобы она запела. Сейчас они нежные и неуверенные, будто боятся сделать что-то не так, и от этого мне становится ещё жарче. Я хватаю тебя за запястье, прижимаю сильнее к моим тазовым косточкам, давая понять, что мне не нужно бережности, я не хрустальный. Ты вдруг хрипло смеёшься, и этот звук разливается по моему телу, как тёплая волна. — Никогда не думал, что скрипачи такие… нетерпеливые. Наши губы снова встречаются, и неловкости уже почти не остаётся. Твои руки скользят вниз, расстёгивают мои джинсы, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно на другом конце района. — Смотри на меня, — просишь тихо, и я открываю глаза, встречая твой взгляд — тёмный, сосредоточенный, полный чего-то такого, что заставляет меня содрогнуться ещё до прикосновения. Приспускаешь мои джинсы вместе с трусами, касаешься члена, и мир сужается до этого момента — до твоего дыхания, смешанного с моим, до далёкого гула города за окном, который больше не имеет значения. Я хватаю тебя за плечи, цепляюсь, как будто боюсь, что ты исчезнешь, если ослаблю хватку хоть на секунду. — Всё нормально, — шепчешь ты мне в губы, и я верю. Твои пальцы двигаются увереннее, и моё тело выгибается в дугу, когда ты прижимаешь меня к себе. Я хочу тоже прикоснуться к тебе, тоже подарить удовольствие, вслепую шарю по твоему животу, опускаю руку вниз, глажу тебя, не решаясь приспустить вниз спортивки. Закусываю губу, когда мои пальцы находят выпуклость, такую же твёрдую и горячую, как у меня. Ты тяжело дышишь, когда я осторожно провожу ладонью вдоль всей длины, ощущая каждую прожилку через тонкую ткань. — Не бойся, — хрипишь ты, и твои пальцы накрывают мои, показывая, как двигаться. — Вот так… Да, именно так… Наши руки двигаются и сжимают почти синхронно, только ты всё ещё в штанах, а я нет. Ты запрокидываешь голову, когда я всё же набираюсь смелости и просовываю руку под резинку. Твоя кожа обжигающе горячая. Я чувствую, как твой член пульсирует в моей ладони, и это сводит меня с ума сильнее, чем всё, что было до этого момента. — Блин, Сережа… — Твой голос срывается, когда я слюнявлю большой палец и осторожно провожу им по головке, смачивая её влагой. — Давай только… помедленнее, — шепчешь, целуя меня в шею, пока твоя рука накрывает мою, снова показывая ритм. Мы двигаемся вместе — сначала неуверенно, потом всё смелее. Твоё дыхание сбивается, когда я нахожу особое место у головки, и ты глухо стонешь мне в шею. Этот звук заставляет меня двигаться быстрее, сильнее. Я чувствую, как твоё тело напрягается, как твои пальцы впиваются мне в плечо, а внизу мне так безумно жарко от движений твоей руки. И когда волна накрывает меня самого с головой, я не сдерживаю стон. Ноги подкашиваются, но ты крепко прижимаешь меня к себе. — Я… Сереж… — шепчешь глухо, содрогаешься, и я чувствую, как ты изливаешься, упираясь членом мне в живот, и теперь ты и сам с трудом стоишь на ногах. Мы оба садимся прямо на пол, со спущенными штанами и липкими от спермы животами и руками. Надо бы вытереться, а потом одеться, но мне не хочется ничего делать, хочется просто вот так полулежать у стены, опираясь на твоё плечо. Ты пытаешься отдышаться, проводишь рукой по волосам, а затем притягиваешь меня к себе поближе. — Вот теперь бы они точно офигели… — говорю шёпотом. — Кто? — Ну… деды наши. Смеёшься, прикрывая глаза ладонью. — Там, где они сейчас… Думаю, там всем всё равно на то, кто с кем… Пусть даже парень с парнем. Не переживай. Я улыбаюсь, чувствуя, как твои губы касаются моего виска — не поцелуй, просто прикосновение, лёгкое, как дуновение ветра. Притягиваешь меня ближе, и мы сидим так — два дурака на холодном полу, с липкими животами и спущенными штанами, но почему-то счастливее, чем когда-либо.