лютый краш.

максим замечает его сразу — да и сложно такого не заметить. арсений всегда выделяется из толпы: носит свои ебаные топы в крупную сетку на голое тело, рваные обтягивающие джинсы, в разрезах которых виднеются такие же крупносеточные колготки. он мажется дурацкими блёстками, сияющими в свете прожектора ярче сраного солнца, и лыбится ему то светло и радостно, как ребёнок, то так влекуще, что устоять невозможно. макс и не устоял: выцепил его как-то из толпы (сделать это было проще простого, ведь тот всегда стоит исключительно в первом ряду, и максим любит делать вид, что не замечает арсения, когда на самом деле глаза под тёмными стёклами очков всегда находят конкретное лицо) прямо на сцену, а потом повёл за собой за кулисы под крики их охуевших фанаток. с тех пор каждый их концерт со sparkом проходит одинаково: оглушительные биты, адреналин в крови, сбитое от пения и прыжков дыхание, выступающий на лбу и над верхней губой пот, перерыв и звенящая тишина гримёрки, горячие поцелуи и нетерпеливые движения рук — им нужно быть тише, потому что у никиты не бесконечное терпение. вот и сейчас — разгоряченный и движущийся на впрыснутой в кровь натуральной дозе максим вваливается в крохотную комнатку, утаскивая за собой арсения. шипы на собственной шее впиваются в чужую, когда он привычным движением втягивает это чудо природы в поцелуй — и арсений растекается в крепких руках лужей, мычит что-то нечленораздельное, но не отстраняется, лишь напирает сильнее, вдавливая чёрные шипы плотнее в собственную нежную кожу. влажно, мокро, сочно, но нестерпимо хочется ниже, и пальцы сами вплетаются в отросшие кудри, надавливая — арсений намёк считывает мгновенно, оказываясь на коленях в этих блядских рваных штанах, обтягивающих бёдра. — рот открой. медлит, зараза, растягивая губы в самодовольной улыбке, чтобы только спустя несколько секунд якобы нехотя опустить нижнюю челюсть и показать влажный язык. максим знает наверняка — хотел больше него самого, а всё равно выёбывается, потому что по-другому мы не умеем. ну, ничего. судорожный звук расстёгивающейся ширинки оглушает в тишине, а пальцы, ощутимо оттягивающие за волосы, заставляют арсения прикрыть глаза от удовольствия, поддавшись, как кукла. солоноватая головка касается языка, и максим не удерживается — едва слышно стонет от картины перед глазами: на него не смотрят, его пожирают взглядом, подкрепляя ощущения мелкими движениями языка, а в следующий момент арсений плотно обхватывает член губами, втягивая щёки — и это… это, блять, не просто зелёный свет, это отсутствие вообще каких угодно знаков, движения на инстинкте. размашистое движение назад и такое же вперёд с ускорением — головка касается глотки, заставляя арсения на секунду зажмуриться и сжать горло в порыве закашляться, и, боже, если бы он только знал, что так ещё лучше… стоны вырываются сами собой, и взгляд оторвать невозможно — арсений откровенно наслаждается, отстраняется и тут же проходится языком по всей длине, капая густой слюной на пол — она стекает по его подбородку, идет мелкими пузырьками от интенсивности движений, а он с закрытыми от удовольствия глазами целует, облизывает, причмокивает, снова берёт глубже… хриплым шёпотом неконтролируемо вырывается: — такое ощущение, что ты жить без члена во рту не можешь, — длинные окольцованные пальцы вновь проходятся по тёмным волосам, слегка оттягивая, чтобы сосредоточить внимание на сказанных словах, — арсений скулит в ответ и на фразу, и на движение, словно его от любимой игрушки оторвали, —  ну давай, хороший, не скули, соси. арсений, кажется, хнычет, тут же возвращаясь распухшими алыми губами к члену — такой он очаровательный, что сил сдерживаться нет, и максим слитным движением входит в горло, и снова, и снова, пока арсений не закашливается окончательно и из его глаз не текут самые сладкие в мире слёзы. как же он, блять, смотрит… чувствуя подступающую дрожь под рёбрами и невольно поджимая пальцы ног, максим отстраняется, несмотря на практически нестерпимое желание вжать арсеньевское лицо в свой лобок и спустить ему глубоко в горло, и кивком подзывает его к гримировочному столику, а сам пока проводит пару раз кулаком по члену — скорее на автомате, нежели по необходимости. поддерживать уровень возбуждения нет никакой надобности: он же рядом с арсением. тот вальяжной походкой идёт к нему — даже сейчас, блять, когда у них и без того мало времени, умудряется показать свой метафорический лисий хвостик; макс с наигранным недовольством его подгоняет смачным шлепком по заднице и тут же с неловким выражением лица оборачивается на дверь: не громко ли было? — заткнись, — предчувствуя арсеньевское желание как-то это прокомментировать, опережает его максим. — штаны снимай, — командует строго, едва не рычит, потому что оказаться внутри этой задницы хочется до иступления. он не для того, чтобы в самый важный момент яйца мять, столько ждал, представлял и дрочил на это. арсений, с улыбкой закатывая глаза, наконец вжикает молнией (прямо сейчас это кажется лучшим звуком на планете), и максим помогает ему стянуть штаны вместе с этими блядскими колготками — сам этот жук ещё тысячу лет красоваться будет, не обращая внимания на болезненно стоящий член. не сдержавшись, максим вновь с размахом и звонким шлепком опускает окольцованную ладонь ему на ягодицу, выбивая из арсения удовлетворённый стон, и оттягивает в сторону, любуясь виднеющейся пробкой с красивым зелёным камушком. максим бы очень хотел подразнить арсения: потянуть на себя пробку и погрузить её обратно, откровенно трахнуть его ею, пока арс не начнёт умолять вставить в него член, но ебаная нехватка времени заставляет бесцеремонно достать её из подготовленной дырки и сразу же скользнуть в ещё не успевший закрыться анус головкой. когда макс входит в него до основания, арсений несдержанно и слишком громко стонет; максим мгновенно с силой накрывает его рот ладонью и прижимается грудью к его спине — в зеркале, что находится буквально в нескольких сантиметрах от арсового покрасневшего лица, такая картина выглядит как стоп-кадр из порно. — тише, кис, — начиная наконец двигаться, напоминает ему макс; арсений, шумно пыхтя, мычит и закатывает глаза от удовольствия. — не заставляй меня всё прекращать, — говорит так, будто действительно сможет оторваться от арсения в этот момент, но тому этого знать необязательно. необязательно знать, что он для макса уже давно что-то большее, чем просто охуенный трах в перерыве между концертами, и что из них двоих именно максим больше всех ждёт их встреч — они ему, как воздух, необходимы. втрахивая арсеньевское тело в столик, он присасывается к его шее, хаотично целуя и кусая нежную кожу; засосы оставляет специально, чтобы видели, что это — его. и только его. арсений стонет в ладонь, посылая вибрации, и хочется с размахом входить на всю длину, чтобы тот скулил на каждом толчке, как самая настоящая блядь… движения резкие и выверенные — до того хорошо, что перед глазами возникает та самая знакомая дымка с мелкими звёздочками, означающая лишь одно. максим на автомате ускоряется, напрягает мышцы и втрахивает уже, кажется, ничего не соображающего арсения в этот проклятый столик. свободная рука впивается в чужую талию, сжимает до белых следов, двигает на себя, потому что арсений больше походит на куколку — распластавшийся животом на поверхности и задержавший дыхание, чтобы сфокусировать остатки разума на волнах удовольствия. максим хрипло рычит, вдалбливаясь до упора, когда оргазм накрывает с головой и горячая сперма брызгает внутрь растянутой дырки, а арсений под ним выгибается и протяжно стонет в ладонь. какое же блядство. слышится только учащенное дыхание ещё не пришедшего в себя арсения, а когда руки с усилием раздвигают его ягодицы и белёсые капли густо вытекают из припухшего ануса, он, засмущавшись — кто бы мог подумать… — с глухим звуком падает лбом на столик, что-то бормоча. пальцы скользят внутрь, размазывают ещё тёплую сперму, раздвигают начинающую сжиматься дырку — и всё это выглядит как чистой воды пиздец, пока в голову не приходит мысль, от которой сжимается низ живота. максим встаёт, крепкой хваткой поднимая голову судорожно моргающего арсения за подбородок, и, ехидно улыбнувшись, шепчет на ухо: — будь хорошим, открой ротик. как же приятно наблюдать послушного арсения, который не ёршится и не медлит, а делает то, что сказано, и в следующую секунду на автомате облизывает подставленные пальцы — выражение лица резко меняется с удивлённого на стыдливо-удовлетворённое.  он проходится по подушечкам, кончиком языка слизывает мелкие капли, жмурится, очаровательно краснея, и наконец насаживается до костяшек, заставляя максима густо выдохнуть. — умничка мой. он ожидает какого угодно ответа или вовсе не ожидает никакого, но сердце внезапно ускоряется, когда арсений поворачивает голову и просто… улыбается. не так, как всего минуту назад, не соблазняюще и не так, чтобы сжечь взглядом, а нежно, тепло и очень-очень искренне, как улыбаются… нет, это опасная мысль, она… — поцелуй меня? и невозможно не прижиматься губами с ответной улыбкой до ушей, невозможно не верить, невозможно не гладить наверняка уставшую поясницу, невозможно, в конце концов, не заботиться об этом чуде и вне гримёрки.