kodak

×

— Хён!  Джин по привычке дергается, поднимает уставший взгляд с журнала. Стрельцам на этой неделе обещают неудачи. Просто прекрасно.  Дверь противно лязгает, — да сколько можно, ты же обещал еще на прошлой неделе! — стонут непромазанные петли. Скулу молнией процарапывает колючая полоска яркого света, быстро прячась обратно в темноту.  На улице пасмурно. Сквозь щель несет вонью и электричеством. За тонкой стеной воет мимо пролетающий поезд. Дверь снова скрипит.  Джин морщится. Перед глазами немного рябит и расплывается. Это нестрашно, это все потому, что спал он последний раз день… Нет, два… Три назад? Нет. Черт. Когда он последний раз спал?  — Мы тебя заждались, — Чимин хлопает пришедшего Намджуна по плечу, с порога затягивая дальше, вглубь — ближе к вечеринке и стучащему биту (это The Nights, Avicii, кто бы сомневался).  Джин улыбается через силу и чувствует себя неловко, уступая дорогу встречающему Юнги. Тот моментально приклеивается к Намджунову боку, с лету жалуясь на кончившиеся сигареты (вина Чимина), безвкусное музло (опять вина Чимина) и подозрительно растерянного Чонгука (кажется, снова виноват Чимин).  — Хён!  В этот раз это Тэхён, и зовет он Джина. Ладонью сжимая баллончик с краской, он машет им в сторону исчирканной бесчисленными каракулями стены. Джин вопросительно приподнимает бровь, мол, ну что тебе еще? Откидывает журнал себе куда-то за спину — неважно — и старательно не смотрит в сторону Намджуна. Юнги мешает очередную забористую партию в пластиковый графин, настойчиво продолжая жаловаться на Чимина. Чимин возмущенно спорит: все не так, хён, не слушай его, послушай меня; Хоби свидетель, на нем клянусь! Сам Хосок, тем временем, где-то между, Хосок где-то между всегда. И вот улыбка становится не такой вымученной, и вечер находит ритм — теперь их семеро, теперь они все вместе.  Так, как надо. Так, как и должно быть.  — Хён!  Смех Тэхёна пузырится и разливается раскатистым эхом в груди; в нос бьет резкий запах краски.  — О нет, не ставь на мне крест, — Джин драматично вздыхает, прижатый к стене, и пытается выбраться из хватки, но это все игра.  Игра, в которой он давно проиграл.  Тэхён рисует смачный Х, Намджун колет взглядом как будто бы издалека, хотя стоит совсем рядом — руку протяни.  — Есть идея!  В графин Юнги теперь льет, не стесняясь, чистую водку.  Вместо того, чтобы как все нормальные люди играть со скуки в карты, они строят из них дом. Потому что, во-первых, они не знают скуки, а во-вторых — люди из них не то чтобы особо нормальные. Но это оставляем за скобками, потому что если в дебри лезть, то только после пяти стаканов авторства Хосока. Там на следующий день на ноги не встанешь и себя не вспомнишь. Так что лучше не лезть вообще — из соображений собственной безопасности и сохранения остатков здравого рассудка.  — Хён!  Это снова Тэхён, но в этот раз его голос сквозит почти что виной. Почти что — это все еще больше забавно, чем грустно, потому что карточный дом рушится не по случайности и даже не по неосторожности. Во взгляде напротив, укутанным тьмой, шалости больше, чем извинений. Есть ли здесь подвох?  Язык разъедает горечь, горло сжимает невидимая рука — и Джин смеется вместе со всеми.  Когда-то он думал, что то, что случилось дальше, случилось именно поэтому. Когда-то это казалось логичным: начать с Тэхёна, раз на нем все и кончилось. Но здесь логика не существовала. Или существовала, но какая-то альтернативная — та, о которой Джин не знал.  Потому что дело было не в Тэхёне.  — Джин!  Кто это? — Ты чего стоишь? Беги!  Кто-то подталкивает его плечом — он не успевает толком рассмотреть, — и они бегут, выпрыгивая на пустые железнодорожные пути.  Они бегут, а в лицо бьют холодные ветра.  Они бегут, а в уши давит загнанный пульс.  Они бегут, а в груди ревет больным зверем свобода.  Они бегут, бегут, бегут.  Зачем?  Джин не помнит. 

×

В этой комнате давно не горит свет. В этой комнате неустанно жужжат аппараты, тускло мерцают мониторы. В этой комнате ползают жирными змеями провода, крутится на огромных барабанах проявленная плёнка. В этой комнате поселился Джин.  Вы когда-нибудь мечтали записать свои счастливые воспоминания на пленку, чтобы потом прожить их заново? Сенсация от мирового производителя фотоматериалов! Кодак — вы нажимаете кнопку, мы делаем все остальное. Наша передовая технология сканирования памяти предлагает вернуться в лучшие моменты жизни и вновь испытать неуловимое ощущение счастья. Абсолютно безвредно для вас и вашего гиппокампа! Кодак — нажми на кнопку, получишь результат.  В журнале учета кончились страницы. Он побывал там сотни раз, но ошибки так и не нашел. 

×

— Хён!  Чимин смеется, подушка взрывается белым дождем из перьев — Хосок от неожиданности ойкает, но тут же находится и пробивает в ответ. Завязывается возня, теперь дубасятся все. В вихрях ослепительной белизны не видно толком ни тел, ни лиц; лишь выхваченные из суматохи острые плечи, содранные в кровь коленки, сухой кашель, легкие улыбки.  У них всегда все просто и почти нет обид. А то, что Чонгук и Юнги подрались вчера до сбитых костяшек и скул — это так, пустяки. Как подрались, так и помирились, с привкусом крови и осадком злости, запалом жалящими под ребрами.  Здесь у них всегда все хорошо. И-де-аль-но.  Сквозь пелену криков и порванных простынь на подкорке нескончаемым речитативом: какой же ты дурак; потом, вот потом будет уже не до шуток. Потом Чонгук и Юнги не проронят ни слова в присутствии друг друга. Последний раз увидятся на похоронах. Зарекутся, что их пути больше не пересекутся никогда.  Чимин и Хосок — потерянные в небытии, перемотанные трубками, от капельницы к капельнице. Под строгим наблюдением врачей. Без посетителей, пожалуйста, у нас тут все строго. Неужели вы не хотите, чтоб ваши друзья выздоровели? Чтобы снова ходили, смеялись, дышали самостоятельно? Отлично, тогда не приходите. Нет, не сегодня и не завтра. Никогда не приходите. Им покой нужен, неужели вы не понимаете?  Но это всё не сейчас, конечно же. Это всё потом.  Сейчас…  — Хён!  Чимин отхаркивает комок перьев себе под ноги. С замусоренного пола Намджун вытягивает карту — бабочка, черная. Просто прекрасно.  По скромному мнению Джина, она Намджуну совсем не подходит. Бабочки — это не о нем, он больше в птицах. Они живут дольше и имеют возможность говорить: заливаться трелью по весне; вопить до тошноты, надрывая глотку; радостно чирикать там о чем-то своем. Да. Намджуну подходят птицы. Не синица в рукаве, а журавль в небе.  Они пересекаются взглядами (редкий момент, обычно Джин всегда успевает посмотреть куда-нибудь еще). Щеки облизывает жар, во рту — сожаление и пепел.  Черт. Может, это все из-за того, что Юнги разбил ту проклятую вазу? Что там говорили про битую посуду — к неудачам, ну точно!  Ладно, это немного бредово, но Джин уже и на бред согласен. Где искать ту самую заветную альтернативную логику?  Хотя нет, стоп. Такое он уже проходил. Не раз и не два. Не мог не.  Страница двенадцать, двадцать пять и сорок один. Бля, до чего же он устал.  Он спал последний раз… Последний раз он спал… Он спал…  — Джин!  Кто это? — Ты чего стоишь? Беги!  Кто-то подталкивает его плечом — он не успевает толком рассмотреть, — и они бегут, вытаптывая пожухлую траву серых холмов.  Они бегут, а в лицо бьют холодные ветра.  Они бегут, а в уши давит загнанный пульс.  Они бегут, а в груди ревет больным зверем свобода.  Они бегут, бегут, бегут.  Зачем?  Джин не помнит. 

×

Пока он дрейфовал меж оцифрованных следов, эти стены успевали вырастить себе уши, Джин был уверен. Глухая тишина — пустая, бездушная — просачивалась в его комнату со всех сторон кроме той, что по левую руку.  Оттуда исходило колючее напряжение, словно кто-то наблюдал за ним, внимательно, затаенно и молча. Ожидал того самого результата, которого никак не получалось добиться. Потерял надежду, разочаровался. И все равно ждал.  Но это не было такой уж большой проблемой. Да, иногда пробивало на необъяснимую дрожь, от которой кровь в жилах стыла, иногда хотелось запустить с размаху в полет что-нибудь потяжелее, но — вот незадача! — из тяжелого у Джина только жизненно необходимая для поиска ответа аппаратура, а со стулом он и вовсе сросся.  Ступать за пределы — упускать бесценное время.  Нет, стена проблемой не была.  Проблема заключалась в том, что у Джина заканчивались варианты и бумага — писать теперь приходилось прямо на столешнице. Все чаще посещала очень опасная мысль: искать точку отсчета — ошибку — бесполезно. Потому что её как будто бы не существовало и вовсе.  Но это все блажь. Джин получше многих знал об отчаянии и мог сказать точно — концом здесь и не пахло. Пока он не восстановит затертые события, пока не найдет начало начал, он не опустит руки. Иначе будет ненавидеть себя еще больше.  Вы когда-нибудь мечтали записать свои счастливые воспоминания на пленку, чтобы потом прожить их заново? Сенсация от мирового производителя фотоматериалов! Кодак — вы нажимаете кнопку, мы делаем все остальное. Наша передовая технология… 

×

— Джин!  А, блядь, одно из этих. Тех самых, которые Джин специально игнорировал и пропускал. Потому что если отвлечься на Намджуна, то обратно можно не вернуться. Точнее, наоборот — захочется вернуться обратно-обратно. Туда, откуда Джин пришел, чтобы безвыходно поселиться в фотолаборатории.  — Ты сегодня позже, чем обычно, — теплая рука ложится на плечи, ладонь мягко проглаживает по ключице, спрятанной за слоями футболки и куртки. В груди проворачивается нож.  Если не давать имени, то этого не существовало. Раны нет, сердце цело и бескровно — камень, гранит. Болеть нечему.  Намджун вытягивает из кармана ту самую карту, дразнится. Просто прекрасно. Черная бабочка — дурное предзнаменование, смерть. Очень толстый намек на тонкое обстоятельство, только умрет не Намджун. Казалось бы, очевиднее причины не найдешь — все пошло не так вот здесь.  Бабочка, неиронично создавшая эффект бабочки. Похлопайте Джину за каламбур кто-нибудь, не одному же в голове с самим собой шутить и разговаривать.  Но нет — это не то, конечно же нет. Все было бы слишком просто, если бы суть крылась в неудачной карте, разбитой вазе, сломанном доме из карт или дешевом гороскопе.  Все было бы слишком просто, а жизнь, к сожалению, любит усложнения. Принято считать, что их любят люди, но на самом деле нет. Джин бы все отдал, чтобы остаться здесь — в моменте юности, когда тревоги и заботы настолько незначительны, что уменьшаются до размеров горошины, изредка прокатывающейся в дырявой голове.  Пальцы у Намджуна цепкие. Он держит так, словно боится потерять. Но потеряет его конечно же Джин, как потерял всех остальных.  Отрицать, что трудностей не было совсем — глупо. Просто тогда они казались чем-то фоновым, дополняющим жизнь, а не составляющим её.  Их маленькая компания в семь человек собиралась почти что каждый день за редким исключением. Они строили надежный пузырь, отгороженный от внешнего мира, где всегда играла музыка. И думалось, что можно все, что возможно все — стоит только захотеть, постараться, дотянуться.  Милая наивность, наивность отчаянная: потому что вне этих вечных вечеринок каждый из них не мог позволить себе регулярной пищи и теплого угла (Джин уперто старался ситуацию исправить). Бедность, проблемы в семье, жалкие перспективы — поэтому они с Намджуном не говорили? Даже когда…  Они никогда об этом не говорили. Намджун любил целовать его в живот ранними рассветами. Они просыпались первыми, иногда одни, но чаще — среди остальных на прокуренном диване. Джин умирал от стыда и близости, Намджун — смеялся и продолжал его целовать. Шептал, просил потише.  Эти минуты были короткими и хрупкими. Потому что принадлежали только им вдвоем. 

×

Джин косит взгляд в левый угол, неуверенно ведет плечом. Гребаная паранойя. Не, ну он поспорить готов, что за ним следит левая стена!  Он ковыряет губу. Мысли разбегаются, пытаются зацепиться за что-то крепкое, но ничего не находят. Это потому что Джин попался в ту ловушку с Намджуном. Так происходило каждый раз.  Иногда ему думалось даже зарыдать, но слезы он давно растратил на других. На них с Намджуном никогда не хватало времени.  Не то чтобы он мог что-то изменить — воспоминания были статичны и проигрывались по одному и тому же уже случившемуся сценарию. Именно поэтому смотреть на Намджуна совершенно бесполезно. Зачем обрекать себя на муки прошлого, если их более чем достаточно в настоящем?  Джин закусывает щеку. Слабая рука сжимается в кулак. Намджун всегда говорил, что тут не было его вины. И этому очень хотелось бы верить, правда, но Джин-то знал.  Это он не досмотрел. Он не доглядел. Явно пропустил что-то. Не могли же они так просто…  Джин дает себе обещание, что к Намджуну вернется. Вернется, когда ошибка отыщется. Тогда, наверное, они и поговорят наконец. Назовут то, чего сейчас нет, но когда-нибудь в недостижимом будущем быть может. А вдруг?  К горлу подступает тошнота. Джин давит смех, но выходят одни только судороги. Кому он врет вообще?  Он же Намджуна потерял.  Вы когда-нибудь мечтали записать свои счастливые воспоминания на пленку, чтобы потом прожить их заново? Сенсация от мирового производителя фотоматериалов! Кодак — вы нажимаете кнопку…

×

— Хён!  Чимин тычет надкусанным бургером Хосоку в щеку, пачкая того кетчупом. Тэхён пытается незаметно умыкнуть картошку у зазевавшегося Чонгука. Миссия выполнена успешно с отличием — удается стащить еще и наггетс.  Джин прикрывает глаза. Птицы кружат в небе огромной кричащей стаей. Совсем скоро наступит зима, он чувствует. Солнце нынче садится раньше, вечером будет холодно — его тоненькая кожанка от простуды не спасет. Просто прекрасно.  — Хён!  — Да не буду я пробовать, отстань!   Юнги подбирается к самому краю крыши — в ход снова идут предложения устроить соревнования по плевкам. Очень интеллектуально. Чонгук выглядит потерянным уже который день, и Джин бы что-то заподозрил, если бы не знал, что в то время Чонгук выглядел так практически всегда. Забитый и испуганный, с глазами-блюдцами, он только привыкал к неожиданной доброте и родству. Это немного — трепетно оберегаемые крупицы искренности, что они старались подарить друг другу, — но тогда их хватало сполна.  Раз мы рядом, то и день не так тяжел и страшен. Мы рядом, а значит оно того стоило.  — Хён!  Джин давит на педаль газа что есть мочи, они несутся по тоннелю в ночь. Маленькая шалость удалась — их обгудели, но не поймали. Барабанные перепонки взрываются хитами Мартина Гаррикса и беспечным хохотом, доносящимся из кузова.  Никто не смог их догнать.  В такие моменты казалось, что свобода совсем близка — задорно пляшет на кончиках пальцев, а легкости и силы в тебе так много, что ты можешь выпить океаны и проглотить солнце.  Наверное, именно поэтому бьет похлеще всего остального. Джин так-то был не из тех, кто жил прошлым, зарываясь в обрывках воспоминаний — он всегда двигался вперед, поддерживая чужие мечты и стараясь найти свою.  Потом понял, что его мечта уже сбылась — их семеро, они вместе, это его дом.  В день, когда Тэхён спрыгнул в реку Хан, Намджуна избили за долги. Дождь шел жуткий, кровь мешалась с грязью, бензином и лужами. Конверсы вымокли напрочь, подошва окрасилась в тошнотный бледно-розовый, когда-то его любимый цвет. Джин из-за слез не видел вообще ничего. В замочную скважину попал попытки с десятой — руки тряслись ужасно.  Он упустил их всех. Он не помнил, когда все пошло не так — не помнил и не понимал. Их юность была не самой благополучной, но никаких предпосылок, что она превратится в ебучий нескончаемый мрак, не имелось.  Джин искал очень долго. В каждом людском воспоминании есть ошибка, изъян. Причина сопутствующих несчастий и неудач.  Здесь ошибок не было.  Воспоминаний набралась целая картотека, но ни одно из них не служило проводником к настоящему. Сначала все хорошо — провал, черная пропасть — их дом отгорел, не осталось даже углей. Разрушено. Починке не подлежит.  Джин выучил их наизусть. Каждый соскользнувший в его сторону взгляд, каждую необдуманно выброшенную в эфир реплику, каждый смазанный каракуль на загаженной стене. Каждый бесконечно долбящий в мозг трек — излюбленный EDM — вплоть до количества тактов. Он знал каждый угол, каждую деталь. Он ненавидел их всех.  Пиздец, как же спать хочется. Последний раз… Последний раз… — Джин!  Кто это? — Ты чего стоишь? Беги!  Кто-то подталкивает его плечом — Джин спотыкается, поскальзывается, едва не падает. Крепкая рука оборачивается вокруг талии. Не дает сбиться с пути.  — Ты чего? Все в порядке?  Это Намджун — всегда неуловимо рядом, всегда невозможно близко. Черт, это все та ловушка. Забралась в голову и не отпускает.  А Джин... Джин не хочет его отпускать.  У Джуна красивое лицо, раскрасневшиеся от прохлады щеки. Смешная родинка на шее, Джин обожает пробовать её на язык. Джун сжимает его ладонь, проницательный взгляд светится обожанием. Тем самым, от которого немного дурнеешь и улыбаешься без устали. В нем хочется купаться вечно. — Вместе?  Пульс стучит бешено, забираясь в самое горло. Джин разлепляет немые губы.  — Вместе.  И они бегут, желая догнать погасший на горизонте медовый закат.  Джин помнит. Это было очень давно. 

×

Он поворачивает голову влево. Если бы взгляд мог поджигать, то эта стена бы горела. Корчатся длинные тени, насмехаются. Им смешно. Им всем смешно.  Ну давай, подай голос. Подскажи. Помоги. Дай знак, что я не один, что я на верном пути. Ты же ищешь это тоже.  Стена на мысленные мольбы не отвечает. Джин думает, что это неважно — даже если бы он осмелился подать голос, то исход остался бы тем же.  Что странно.  Откуда в нем такая внезапная злость? Эта эмоция настолько забыта, что кажется чуждой, инородной. Он здесь ничего не ощущал. Разве что усталость.  Не спал; работал до исступления и пляшущих перед глазами пятен. Сейчас его энергии едва хватало, чтобы раз за разом запускать машины. Каждый рестарт давался непосильным трудом, словно на плечи грузили булыжники и говорили — иди, тяни, попробуй. Все равно вернешься туда, где начинал.  Журнал учета потрепан так, будто его погрыз какой-то дикий зверь. Некоторые страницы разорваны в клочья, другие — скомканы в плотные шары. Кривые полоски, расплывшиеся чернила.  Интересно, как там Джун?  Приступ паники приходит неожиданно, накрывает грохочущей лавиной. Записи… Эти записи необходимо спасти.  На самом деле, ключ не прятался ни в Юнги, ни в Хосоке, ни в Чонгуке. Тэхён сломал тщательно сконструированный домик просто так, а Чимин всегда любил находиться в центре внимания.  Легко винить Намджуна. И карту, что предвещала смерть.  Потому что все было идеально. И при этом никогда идеально не было. А Джун… Да сука. Джин сходит с ума — вот где-где, а тут сомнений не остается. Он сходит с ума. Рассыхающийся мозг посылает последний сигнал, последнее проявление слабости.  Сколько можно бороться без результата? Уже давно пора.  Вы когда-нибудь мечтали записать свои счастливые воспоминания на пленку, чтобы потом прожить их заново? Сенсация…

×

— Хён!  Джин на автомате оборачивает пальцы вокруг тонкого запястья и затягивает Чимина на голый холодный кафель.  — И раз, и два, и три… — Сюрприз!  Юнги злорадно хихикает, но это ненадолго — вслед за падающим в ванну Чимином, разлетаются ввысь фонтаны воды, окатывая с головы до ног.  — Хён!  Мелькают вспышки фотобудки. Автомат выплевывает всего две копии, но на каждой — по четыре попытки, поэтому хватить должно на всех. Никто не спорит, все доверяют эту ответственную работу Джину. Ножницы и скотч — дело серьезное.  У него трясутся руки. У него нет сил. Но это неважно. Воспоминания — закодированная тупая болванка, где что бы ты ни сделал, события не поменяются, потому что уже произошли.  Намджун на него не смотрит и правильно делает, хотя очень хочется наоборот.  Хочется окрикнуть, вцепиться намертво в воротник кожанки с протертыми локтями. Прижаться щекой к плечу, наброситься сзади, обнять огромным бескрайним покрывалом.  Забрать и не отпускать. Признаться уже наконец.  Я не справляюсь, я не могу. Здесь сраный пиздец, Джун-а. Потому что без тебя. — Хён!  Гороскоп обещает стрельцам неудачи. Чимин встречает Намджуна с работы — он караулил у дверей битый час. Скрипят непромазанные петли. Слишком яркий свет. Раздражает. The Nights от Avicii выедают мозг. Игрушечная крыса наворачивает круги с поразительным упрямством, но все же останавливается. Пластинка заела. Просто прекрасно.  Джин сдается. В конце концов, это всего лишь воспоминания. — Джин-а, поторопись, ну же! У нас есть сорок минут, пока они не вернутся, — Джун подмигивает, и это кошмарно пошло. Но сердце замирает все равно.  Они целуются голодно и жадно. В мире, где только ты и я, я хочу, чтобы меня не оставалось. Джин запускает холодные руки Намджуну под футболку, прощупывает следы от оставленных им же царапин; затылок ударяется о подлокотник плешивого дивана. Он неудобный и потом будет болеть спина. В мире, где только ты и я — есть ты, и мне этого достаточно. — Ты это все, о чем я мечтал, — невнятно бормочет Намджун в оголенное плечо. — Ты это все, что мне нужно.  В груди закипает странное чувство. Чувство, которое Джин никогда не знал, как описать, но всегда его в себе носил.  Он кусает Намджуна за запястье — останется огромный синяк. Зубами хочет вытянуть это чувство из себя, хотя бы часть, а то дышать невозможно совсем.  Ладонь давит на грудь, пульс отзывается мягкими толчками под кожей.  — Я здесь.  — Ты от меня не избавишься.  Намджун расплывается в счастливой улыбке. Он немножко с приветом.  И раз Намджун немножко с приветом, то Джину позволено отпустить себя.  Когда все заканчивается, он говорит:  — Они идеальные. Я не могу найти ошибку.  Джин не ожидает ответа. Он знает, что его не поймут.  — В них ошибки и не будет, — доносится с той стороны. — Потому что смоделировал их ты. И ты это знаешь. 

×

Джина сейчас точно стошнит, но он держится, держится до последнего. Встает на негнущихся затекших ногах — и тут же едва не падает, потому что слаб, а на полу раскиданы толстенные кабели.  Слева доносится морозящий душу вздох. Стена расходится трещинами. Но не гипсокартоном, как любые обычные стены, а самым настоящим стеклом.  В темном разбитом зеркале и без того жалкое отражение Джина кажется совсем никудышным. Исхудавший, со сваленными отросшими волосами, изломанными ногтями, впалыми щеками и иссушенной в старый пергамент кожей, он больше походит на приведение, чем на человека. Некое Существо, обитающее в мифах и больной фантазии особо жестоких взрослых, желающих покошмарить непослушных детишек во снах.  Блядь. Он не спал. Вообще.  Пальцы впиваются в спинку кресла, облепленного проводами, пылью и грязью. Дотащить его до разваливающейся стены у Джина не хватает сил.  Остается только один метод — кулак. Постоянная беспомощность толкает на отчаянные меры.  Стекло бьётся с хрустом. Сквозь порезы сочится горячая кровь. Такая же вытекает из пустых глазниц его безымянного надзирателя, навечно замеревшего в позе нарочитой строгости.  Это и есть Джин. 

×

— Хён?  Встрепенувшийся Тэхён нервно копошится у него в ногах, осторожно протягивая исполосованные руки в немом приветствии.  Тэхён… Живой?  Дождь. Ночь. Мост. Если прыгать, то мы сделаем это вместе. Тэ, хены о тебе позаботятся. Вот так, отлично, слезай аккуратно, давай. Не торопись, хорошо? — Гукки, срочно звони Юнги! Они с Хоби и Чимином завтракать пошли, а у нас тут… — Джин.  Его окутывает внезапная волна тепла.  Джин в неверии промаргивается. Это Намджун. Глупо было думать, что он даст ему выбрать забвение.  — Наконец-то ты дома. Я чертовски скучал.  Ты это я. Я это ты.  А вы когда-нибудь мечтали записать свои счастливые воспоминания на пленку, чтобы потом прожить их заново?