обожженный язык

             Без всяких сомнений: это и есть та самая конечная фаза спуска. Контролируемое снижение вниз по прямой. Сначала выравниваешь скорость, а затем плавно ныряешь.       После чего капитулируешь: опрометью к земле.              На мгновение Рацио кажется, будто бы он падает на самом деле. Оступается с края крыши, цепляется каблуком за парапет и, расставив руки в стороны, ныряет в пустоту спиной вперед. Как парашютист — только без парашюта.       Законы физики по отношению к нему особенно безжалостны; он несется вниз, и воздух, пространство вокруг, километры вверх и вниз — пространство под куполом стратосферы — напоминают вату. Внутри все обмирает, срывается с каких-то невидимых тросиков и гирями мчится к земле. Безжалостным камнем тащит на дно: там, куда он так отчаянно стремится.              Эффект длится меньше секунды. Быстрее, чем успеешь о чем-нибудь задуматься или даже моргнуть, — и Веритас, вздрогнув, открывает глаза. Он здесь, в теплой полутемной комнате, которая кажется одновременно знакомой и нет.       И никакой крыши. Никакого ветра в лицо и вздернутого плаща, в чьи полы ныряешь, как в перину. Никакого падения.       Он выдыхает, и движение воздуха из легких — словно безмолвная благодарность всевышним. Сердце у него в истерике; странно, но что есть: отчаянно барабанит изнутри, тараня костяную клетку. Его ребра, затем мышцы. Кожу.       И пальцы Авантюрина: одновременно близко и далеко.       Первобытный страх пульсирует между нежных подушечек, которые Авантюрин так и не убрал с груди Рацио.              — Снова о чем-то думаешь, — звучит почти обиженно, но Рацио знает: это не всерьез. — Блуждаешь в мыслях, док, а ведь я здесь. Я рядом.       — Перестань.       Усмешка. Авантюрин наклоняет голову — и ощущение неумолимого падения, рывок острейшего лезвия, прошедшего в миллиметре от горла, мысль о внезапной смерти, которую он так удачно миновал, — они почему-то вяжут спицами его радужки. Прямо напротив. Огромные спиралевидные глаза цвета лазурита вперемешку с фиолетовыми леденцами.       Так странно. А сердце все бьется и бьется: учащенно, неумолимо — ох, эоны, — и кто бы мог подумать, что это громадное закостеневшее сердце, пронзенное венами, артериями и возбуждением, способно биться так, словно его обладателя только что бросили. Странно.       Веритас и не знал, что способен так волноваться. Любопытно.       Нетерпеливая страсть вперемешку с беспокойством: такое он может испытывать лишь наедине с картежником.              Ладно.       Тихое щелканье возвращает в реальность. Рацио осторожно разминает голову, крутя шеей сначала в одну, затем в другую сторону; пара позвонков гулко хрустят, двигаясь под плотным загривком, — и Авантюрин не может сдержать недовольства.       — Отвратительно.       Он, чье лицо — глянцевая обложка, — кривится, морщит свой мелкий нос и поджимает губы, а Рацио — поймите его правильно — тут же приходит в восторг. Авантюрин не притворяется — уже хорошо; тут же потирает левое запястье, освобожденное от массивного браслета, и вытаскивает самого себя из мысленных оков. Веритас знает: он едва ли не единственный, кто удостоен такой чести, и единственный, кто знает, что именно прячется за ширмой. Ширма эта ветхая, припорошенная бессмысленными улыбками, ненавязчивым смехом и поцелуями украдкой — долгими и глубокими; и после них на губах всегда остается привкус вишневой жвачки и пара ворсинок с мехового ворота пальто. Веритас знает.       И никому не расскажет.              Ощущение невысказанной тайны, чье начало он заподозрил в колдовских глазах, а саму суть разгадал со временем, когда повороты языка стали ленивее и тяжелее, а движения губ — влажнее, — приятно жжет язык. Чуть запрокинув голову, Веритас смотрит из-под полуприкрытых век; ему нестерпимо хочется прикоснуться к славному худощавому телу.              — Не туго?              Авантюрин кивает ему на грудь. Откуда-то он приволок черную портупею: слишком тугую в подмышках и с неприлично массивными пряжками. Выудив подарок — купил где-то здесь, в Пенаконии, — он прощебетал что-то о том, что «тебе подойдет», и попросил примерить. Перевязь из ремней оказалась Рацио в пору, однако при долгом ношении натирала под грудью; ремни эти тугие и грубые, и новой вещи еще предстояло «сесть» на его тело. Под шутливым предлогом «разносить» Авантюрин надел ее на него снова.       — В самый раз.       Сначала поверх черной рубашки, а затем, наигравшись с чужими сосками, вылизав, обкусав и обсосав их через ткань, — на голое тело. Сегодня Авантюрин правит балом, его волшебные слова: сними, расстегни, надень, застегни, подними руки, а Рацио, раз за разом падая в сладкое ощущение от скользкого рта, ловит себя на мысли, что хочет отдаться картежнику целиком. Веритас одновременно возбужден и утомлен; мысли неустанно блуждают то там, то тут, ему порядком надоели просчеты и логические ошибки в Расходящейся вселенной, и недавний разговор со Скрюллумом о них все еще терзает мозги.       Черт бы побрал желание работать и думать, когда ширинка вот-вот треснет.              Авантюрин хмурится:       — Ну что ты… эй. Док. Док, ты проигрываешь своей невозможности расслабиться.       Рацио открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает и закатывает глаза. Приблизившись, Авантюрин целует его под подбородком, всасывает кожу и, не оставляя засос, опускается к кадыку. Его он лижет, целует. Опускается дальше.       Мелкие теплые пальцы гладят твердые соски.       — Чертова штука, — неожиданно хрипит Рацио, пытаясь сесть так, чтобы не ощущать боль в эрегированном члене, — и зачем ты ее… притащил?..              Его недовольство — обман; Авантюрин, на правах безупречного лжеца и первоклассного авантюриста, бегло разгадывает схожий шифр. И ухмыляется.       Ногтями он бережно цепляет штанги в проколотых сосках — и верно, кто бы мог подумать, что многоуважаемый профессор Рацио, восьмикратный доктор наук и притча во языцех, причина обожания и ненависти, зависти и сплетен, своего рода легенда, — что это он, кому все почести, в бытность студентом проколол на спор соски?       Такие мягкие и такие… чувствительные; едва дунешь на них, как он начинает мелко трястись. Авантюрин тоже кое-что знает о нем; о том, чье тело, сердце и разум — наглухо запечатанный сундук.              — Я был уверен, что тебе понравится… я про ремни. — Уткнувшись подбородком между ключиц, Авантюрин бережно трет пирсинг и розовую плоть. — И тебе подходит. У твоей блузки же тоже есть ремешок сбоку, верно? Тебе такое явно по вкусу. Меня не обманешь.       — Авантюрин…       — Я проницательный.              Хрипнув, Рацио жмурится.       Он ощущает себя игральной фишкой, перекатываемой поверх его же пальцев. Или костью, брошенной на барабан — и стрекот, с которым он скатывается по вращающемуся колесу, почти дотла выжигает нервные окончания. Рацио вздрагивает — раз, второй, — и на плотно подпертой ширинке у него начинает темнеть мелкое пятно.       Авантюрин задерживает раскрасневшееся лицо в ладонях.       — Эй.       — Не «эй», картежник, а доктор Рацио. Веритас.       Любимый прием, лишь бы его не видеть — глаза к потолку. Резко приблизившись, Авантюрин кусает его за щеку, и Рацио, взведенный донельзя, вскрикивает: от раздражения, возбуждения и неожиданности. Скрытые шестеренки, которыми сцеплен не только этот мир, но и вся Вселенная, весь этот гигантский космос, будоражащий фантазию, продолжают свое вращение и приводят в движение нехитрые механизмы взволнованного сердца. Прямо под плотными ремнями.       Рацио ощущает себя источником напряжения, у которого вот-вот слетят предохранители. Хмыкнув чему-то своему, Авантюрин опускает правую руку, оглаживает чужой член и дергает бегунок молнии.       Вторая рука — на левом соске. Гладит его и гладит ремень; гладит метал поперек плоти, и ее же, закованную в толстую черную кожу. Ее он царапает. Царапает ремень, царапает грудь; и когда по касательной касается соска, Рацио содрогается вновь.              — Такой чувствительный. Надо же.              Обхватив влажный ствол, Авантюрин нацеливает большой палец на щелочку уретры и трет ее, бережно надавливая. От такого маневра, кажется, док вот-вот развалится. Диафрагма у него расширяется, воздух кажется разреженным, и дышит он понемногу, потихоньку. Чем ближе пальцы Авантюрина спускаются к основанию, тем шире становится пустота под ребрами, из-за чего Веритас не может издать ни звука.       Он тяжело дышит, уткнувшись лбом в плечо Авантюрина. Темные волнистые пряди налипают к чужому горлу, извиваясь на нем мелкими змеями. Авантюрин двигает ладонью быстрее, член в его кулаке становится больше и напряженнее, а Рацио начинает сбивчиво целовать его за ухом — почти в такт скольжению нескольких золотых колец на пальцах.       Длинная сережка-висюлька щекочет ему висок тремя тонкими перьями.              Вверх и вниз.       Прямо по виску. Перышки.       И кольца — вдоль пульсирующей плоти. Находиться в объятиях Авантюрина, ткнув носом в сырую шею — все равно что найти дорогу в рай. Эоны.              Крепко вжавшись в узкую грудь своей, горячей и голой, Рацио жмурится еще раз — и изливается на свой и чужой животы. Капли спермы пачкают кожу и ремни, в которую туго запакована грудь Рацио.       Веритас едва в силах перевести дыхание. Он отстраняется и откидывается назад, стукнувшись затылком о жесткий подголовник. И только тогда замечает, до чего в этой комнате чертовски темно.              — Доволен?              Авантюрин стаскивает белесую каплю со своего подбородка и облизывает палец, не отводя взгляд. Он смотрит Веритасу в глаза, гипнотизирует его, колдует, привлекает, и Рацио в ответ молча разводит ноги. Авантюрин приближается, садясь между колен.       Кистью левой руки он делает разворот, демонстрируя смотрящему раскрытую ладонь, и растопыривает расслабленные пальцы. Это его особый взмах: хлесткий, небрежный и ненавязчиво бросающий вызов всему миру. Бросающий вызов любому, к кому он будет обращен; бросающий вызов самой судьбе, если она захочет вмешаться, и всем высшим силам, в которые Авантюрин не верил несмотря на то, что они ему вроде как благоволили.       Ему, удачливому, благословленному, который никуда не выходит без козыря в рукаве; и ему же, кому везет, кто щелкнет пальцами — и сама удача преклонит перед ним колени, ему подошло бы быть суеверным или даже набожным, но он не был ни тем и ни другим. В конце концов, на мелкие радости — и радости побольше — он привык пожимать плечами, зная, что давно заплатил за них свою цену, и потому сейчас считал себя везунчиком лишь из-за того, что ему удалось устроиться между теплых массивных ляжек.              Так просто.       Так сложно.              — Ты сегодня податливее обычного, док, — шепчет Авантюрин, накрывая ладонями теплые плечи, — хотя я был готов к тому, что будешь сопротивляться.       — Не вижу смысла.              Ах, да. Вот он.       Знакомый взгляд исподлобья, подтаявшее с краев желание; Авантюрину приятно, что Веритас не пытается его скрыть, не пытается отвернуться или прикрыть глаза, и оторопелый вызов у него под ресницами особенно выгодно подчеркивает заскучавшее на миг выражение. Слегка наклонив голову, Рацио смотрит прямо на него: на того, чьи жесты узнаешь задолго до того, как увидишь их хозяина. На него, кто взглянет из-за плеча, и у Веритаса покалывает внизу живота от желания оказаться наедине.       И на него же, кто снова дает волю рукам. Он забирается на Веритаса, пригвоздив того к большим пухлым подушкам. Его щуплое тело ничего не стоит спихнуть и сбросить с себя, но Веритас не шевелится; не хочет, да и не может. Облизнувшись, он вспоминает про свои руки и дергает ими за спиной.       Они стиснуты наручниками. То самое вороватое щелк, вернувшее Рацио в реальность — или в сон? — это был звук защелкнутых браслетов. Веритас усмехается, соскребая на это остатки сил со всего изможденного естества:       — Это было лишним… — Он начинает фразу тогда, когда Авантюрин наклоняется к приоткрытым губам, из-за чего слова отмирают на кончике языка. Свой Авантюрин нетерпеливо просовывает в чужой рот. Он явно сдерживался, чтобы не расцеловать Рацио раньше; в конце концов, это про него: немного поиздеваться, извести и по-своему подшутить. Ему такое по вкусу — и он целует Веритаса, целует, накрыв ладонями горячие скулы, и двигает языком столь лихорадочно, как будто жить ему осталось несколько секунд и их он хочет потратить на поцелуй с доком.              Запрокинув кучерявую голову, он целует еще глубже. Смахивает налипшие пряди с влажного лба и целует Рацио, долго и неотрывно, после чего лижет его рот с невиданным ранее вожделением. Целовать Авантюрина приятно; Рацио по инерции дергает предплечьями, желая обнять тонкую талию, но руки скованы за спиной, и это слегка раздражает.       Становится досадно.              Бегло прикусив его нижнюю губу, Авантюрин отстраняется, и только тогда Веритас, выдохнув, продолжает:       — Наручники, в смысле. Были лишние.       — Это чтобы ты не сбежал.       — Я не собирался.              И все, что он тотчас получает за свою искренность — тихий смешок.              Авантюрин рассматривает голую грудь: объемную и необъятную, широкую, как горизонт. Поверх туго сбитых мышц его худые ладони выглядят почти девчоночьими, и отчего-то это приводит в дикий восторг. Он облизывается, смакуя привкус чужих губ вместе с ощущением собственной хрупкости, уязвимости: такой обаятельной, что хочется взять да швырнуть ее к ногам этого космического всезнайки.       Закусив губу, Авантюрин сосредотачивается на собственных чувствах. Он медленно просовывает два пальца под плотный ремень поперек диафрагмы и оглаживает жаркую кожу. Отстраняет руку и ногтями скребет по ремню. По пряжке.       Массивной и плотно впаянной рядом с ключицей; от нее, как и от тугой перевязи, однозначно останутся следы. Подумать только: бледно-розовые полосы на груди и под ней же…              Авантюрин гладит широкую шею. Гладит острый, как бритва, выступ ключиц, гладит другой ремень, вытянувшийся по диагонали от основания шеи к левой подмышке. Вяло обхватив бицепс — бледный и каменный, — он растопыривает пальцы, поднимает вторую руку и десятью пальцами щедро сжимает грудь. Что и говорить, а портупея доку лучше всего на голое тело.       Рацио запрокидывает голову. Она у него — храм знаний, а тело — его алтарь, и Авантюрин мигом ловит себя на мыслях сродни богохульным, каверзным. Отвратительным — но это как посмотреть и как расценивать, из какой системы ценностей исходить. Интересно даже, как сильно можно пасть.              Или же вознестись?              Слюни жалят ему рот.        Челюсти сводит от желания вгрызться в алебастровую кожу и хорошенько измять ее резцами, всадить клыки тут и там, и кусать Рацио, кусать и облизывать, будто бы Авантюрин — подросток, и это его первый интимный опыт. Неловкие засосы и слюни по всей шее.       Руки тоже сводит. Правая, липкая от спермы, — ее сводит сильнее; Авантюрину страшно хочется исцарапать эти громадные плечи, эти грудь и спину, за которыми можно спрятаться так, что мелкого Авантюрина и не увидишь. Идеальная маскировка — и поди докажи, что док стоит в углу один и о чем-то размышляет, а не кусает губы, пока Авантюрин вылизывает его грудь в ромбовидном вырезе рубашки.              — Док, ты знаешь, что во время секса в среднем сжигается от пятидесяти до ста калорий? Можно и больше, конечно, если… постараться.       Лизнув кончики указательных пальцев — один, второй, — Авантюрин накрывает ими упругие соски и кружит по ним, играясь то с плотью, то со штангами, прошившими их поперек.       Рацио молчит.       — Вычитал где-то. Не претендую на то, чтобы изрекать здесь правду; в конце концов, это твоя прерогатива.       — Какие слова выучил, картежник... — Рацио отзывается пряным мурлыканьем, улыбаясь ему. Глаза у него закрыты. — Прерогатива.       — Твое влияние.       — Даже так.       Авантюрин хмыкает. Нежно щелкает по штангам — Веритас запрокидывает голову, — и сжимает налитые кровью соски, теребя их между пальцев. Рацио содрогается и, отрывисто выдохнув, опускает подбородок на светловолосую макушку. Авантюрину не нужно повторять дважды.       А иногда — ничего и не нужно говорить.              Убрав руки, он наклоняется к правому соску. Любовно оглаживает кусок портупеи рядом, хватается за ремень и, подтянув к себе Рацио, отпускает. Ему это нравится: брать-отпускать; снова брать. Снова отпускать.       Нравится подчиняться ему и им владеть. Веритасу тоже это нравится; и пусть не скрывается, пытаясь отвести взгляд.              Его раскрасневшиеся щеки и твердый член блокируют всякое понятие о смущении. Веритас тяжело дышит, елозя голой задницей по простыням, и Авантюрин вскользь вспоминает о том, что док частенько берет его в ванной, вставляя под рябью вспененной воды. Оба распаренные и разморенные, они двигаются сбивчиво и рассинхронно; не то быстро, не то медленно. Оглушительные всплески лупят по ляжкам, Рацио проникает в него до основания и замирает, явно балдея от того, как Авантюрин туго стискивает его толстый член. Красивое, утонченное лицо — обычно такое хмурое, — остается у дока сосредоточенным что тогда, что сейчас, — и это взрезает Авантюрину нервы. Прямо по диагонали.       Он хочет кончить на это лицо, хочет нависнуть над ним и кончить, — и пусть этот гений-всезнайка потом ворчит из-за перепачканных волос.              Авантюрин ухмыляется.              Такие мысли, воспоминания, образы — своего рода эскапизм. Побег от обыденности — в беглую фантазию, в Мир Грез, в Виртуальную вселенную, в его объятия; неважно. Такое путешествие — телом или мозгом, — все равно что эвтаназия. Смертельная доза барбитуратов прямо по вене. Летаргия. Умиротворение. Эйфория.       И никакой реальности.       Конечно же, все понарошку; такое бегство — своего рода альтернатива.              Авантюрин ухмыляется и лижет сосок, зажатый между дрожащих пальцев. В собственных штанах так тесно, что удивительно, как он сам еще держится, но Авантюрин об этом почти не думает; все его естество, его тело и разум подчинены Рацио, а Рацио, весь обратившийся в слух, нервный ком и вожделение, — он подчинен тому, кто расселся между раздвинутых ног.       Кучерявым затылком Веритас упирается в стену. А сцепленные за спиной руки ноют, прошитые пунктиром боли. Чертовы наручники взаправду были лишними, и жесткие браслеты нещадно кусают широкие запястья.              Обычно, когда док отстраняется, — а Авантюрин по крупицам собирает фоторобот мирских ощущений, — с его члена свисают эластичные нити. Полупрозрачные или более вязкие, белые; зависит от того, сколько кончил, хотя кончал Рацио всегда обильно, и Авантюрин мысленно приплюсовывал это к собственным достижениям, варварски радуясь тому, что даже в этом плане Веритас относился к нему… по-особенному.       Логика извращенная, но ее можно понять.       Слюни или сперма, но то, что вытягивалось между ними сверху или снизу, что протягивалось между распахнутых ртов — или ног, — оно всегда холодит, соприкасаясь с кожей. Фокусируясь на хорошо знакомом влажном ощущении, на этом точечном морозце, пикантно ласкающем и без того нежные места, Авантюрин щедро засасывает проколотый сосок. Зубами он соскальзывает по металлической штанге. Покружив по ней кончиком языка, начинает посасывать, из-за чего возникает ощущение, словно он держит во рту горсть монет.              Странно, но приятно.       Руками Авантюрин ласкает упругую грудь. Он гладит ее и сминает, оттягивает-натягивает ремни, кружит кончиками пальцев по пряжкам, и лижет, кусает твердый сосок, пока тот не распухнет на языке. После этого Авантюрин переключается на второй — и проделывает то же самое; проделывает неторопливо, словно совершая ритуал, и Рацио начинает раскалываться с середины.       Его хладнокровие звучно отступает назад, и звук этот сдавленный и сладкий. Стон, сорвавшийся с припухлых губ, ковыряет Авантюрина под грудью и внизу живота. Веритас стонет громче, он подается навстречу, желая, чтобы его ласкали дольше, и замирает, прислушиваясь. Скольжение влажного языка по соскам и соприкосновение с зубами в теплом рту делают его уязвленнее обычного, открывая то, о чем Веритас раньше не задумывался: манифест собственной чувствительности.              Он, падкий на прикосновения.       Он, впадающий в ступор, если погладить или поцеловать его где нужно.       Он, со своим мощным мускулистым телом — и природной его слабостью, его инстинктивная тяга к любви. Неужели сам Веритас такой же?              А ведь это полбеды. За треклятой чувствительностью, осознавать которую удобнее тогда, когда чертов картежник запаковал тебя в наручники и портупею, и сидит, вылизывая твою грудь, как на веревочке тащатся прочие похабные мысли. Дрогнув, Веритас выдыхает.       Он хочет высвободить руки, чтобы вцепиться в Авантюрина, но не может. И это раздражает.       А скольжение тут и там — влажные пальцы, губы и язык, — буквально выбивает почву из-под ног. Скольжение это вязкое и липкое, и Рацио неожиданно хочется, чтобы Авантюрин вылизывал его в нескольких местах одновременно; чтобы Авантюрина было два, а то и три, и чтобы они — Авантюрины — держали Рацио под мышками и за щиколотки, за талию. За руки.       Чтобы они обвили его всего, лаская везде и сразу. Чтобы в четыре, а то и в шесть рук трогали его тело, целовали и кусали. Чтобы брали у него в рот, вставляли в него пальцы и седлали его, пока он сам двигает рукой в чьей-нибудь щуплой заднице.       Чтобы Рацио вечно находился в этих объятиях. Чтобы он не мог шелохнуться, а только дышать и моргать.       И чувствовать.              — Хэй, док?       Рацио весь обращается в слух. В ощущение. Он лишь наполовину вылезает из пленительной грезы о нескольких Авантюринах — невыносимый страх, если подумать, — как Авантюрин в настоящем глядит исподлобья. Его колдовские радужки хищно сияют в сине-розовом лоскуте света.              — Док, перестань мечтать и посмотри на меня.              На этот раз их рты сходятся идеально. Авантюрин устраивается на бедрах Рацио, просовывает пальцы под мочки ушей и запускает их в волосы, несильно сдавливая. Он прижимается. В вырез у него на груди проскальзывает пряжка с портупеи Рацио и царапает, из-за чего Авантюрин сдавленно воет. От удовольствия.       После того, как он измывался над грудью Веритаса — да так, что тот, казалось, вот-вот испустит дух, — целуется он необычайно нежно и неторопливо. Хоть и небрежно; все же, всклокоченные нервы дают о себе знать.              — Поверить не могу, что у тебя на самом деле проколоты соски.       — Ты уже говорил.       — Скажу еще раз, — Авантюрин облизывается и выглядит довольным, как кот. — Это правда, что ты проспорил, будучи студентом?       — Правда, картежник.       — Мило.              Ускоренное сближение вытесняет все остальное за пределы сознания: известный факт. Все, что не относится к главному действию, болтается где-то на периферии как вялые декорации, в которых они оказались: комната, где оба дрейфуют, и мир, оставшийся за скобками — иллюзорный или реальный. Все это бледнеет, распадаясь на мелкие части.       Веритас вяло осматривается по сторонам, но в сине-розовой полутьме, томной и приглушенной, едва ли что разглядишь; кое-какие очертания кровати, например, или шкафа по правую руку просматриваются, но большего Рацио не замечает.       Не хочет.       Не тогда, когда у него зудит истерзанная грудь. И не тогда, когда Авантюрин неторопливо расстегивает ремешок у себя под горлом, прежде чем вытащить пуговицы из зеленой рубашки. Глядя доку в глаза, он делает это неторопливо; знает ведь, как тактильного Рацио, привыкшего делать все самому, раздражает неспособность прикоснуться.              Знает — и снимает слой сливок хорошо наточенным лезвием ножа. У Веритаса ощущение, будто им скребут по изнанке его черепной коробки.       Он смотрит в вырез, напоминающий масть пики, и смотрит так, что от напряжения саднят глаза.              — И какие же мерзости занимают твою светлую голову?              Это Авантюрин; он расстегивает рубашку, а Рацио только сейчас замечает, что руки у него в черных перчатках. На правой — несколько колец на пальцах; Веритас насчитывает пять. Он делит вдох пополам и убеждается: да, колец пять. Пять колец, которые чуть ранее скользили по его набухшему члену: от основания до головки. И обратно.       Туда-сюда. Терзая чувствительную, особо чувствительную кожу.       Рацио хмурится, ерзая на месте. Виду он не подает; по крайней мере, старается.       — О чем ты?       — Уж не обо мне ли ты думаешь, доктор Веритас Рацио, что сидишь и дергаешься, м? Весь взведенный, раскрасневшийся… ты правда считаешь, что по-прежнему держишь лицо?              Вот сейчас бы выручила гипсовая голова. Рацио усмехается, чуть отвернувшись:       — Мне плевать, как я выгляжу, если тебя это беспокоит.       — Ну-ну. — Авантюрин стаскивает рубашку; перехватывает блеснувший в сине-розовом взгляд и ухмыляется, стараясь раздеваться еще медленнее. Как бы поддразнивая, он касается своих плеч, груди и живота руками, а у Веритаса вот-вот полопаются последние оставшиеся в живых нервные окончания.              Он хочет быть там. Хочет трогать его; хочет завести ладони под гладкую зеленую ткань, развести ее в стороны и щедро смять узкую грудь. Хочет коснуться его сосков, зажать их пальцами и губами.       Хочет провести рукой вдоль живота — неторопливо, как это нравится Авантюрину, — и просунуть пальцы под пояс брюк. Хочет нависнуть над ним, ощущая костлявость вжатых в бока коленей, и гладить его член, пока Авантюрин хмурится, пыхтит что-то неразборчивое и ерзает, стараясь приблизиться к доку за поцелуем. Об этом он тоже думает.              Авантюрин тем временем сбрасывает рубашку с плеч и приближается, встав на четвереньки:       — У тебя выдался тяжелый день, и я хотел тебя…       — Хорошо, хорошо.       — … удовлетворить.       — Удовлетворить?              Авантюрин отводит глаза. Кажется, он забыл слово, которое хотел сказать, и напряженно всматривается перед собой. Он хмурит брови и закусывает губу, он страшно старается, пытаясь нащупать ускользнувшие ниточки, но память безнадежно подводит, и Авантюрин, кажется, воспринимает это предательство как личное оскорбление. Веритас едва сдерживается от смеха: порой забавно, как Авантюрин напрягается по мелочам, думая о несусветном с такой важностью, как если бы от этого зависел успех будущей сделки.              — Ладно.              Авантюрин ложится рядом, на бок, спиной к Рацио. На нем остались лишь брюки — белые, как сперма; отчего-то думает Веритас, и вертит головой, — и он игриво оборачивается из-за плеча, будто читая его мысли.       — Знаешь, что мы с тобой еще не пробовали? Межбедренный секс. В одежде.       Эоны. Его взгляд, голос, ухмылка — самая настоящая проверка на прочность. Зажмурившись из-за боли в стиснутых запястьях, Рацио поворачивается, устраиваясь позади.       — И мне пришло в голову, что это… великое упущение. Подумал об этом, когда увидел накануне твои вставшие соски. Ты замечал, что штанги видно через ткань рубашки?       Рацио молчит. Заведенные назад руки болят, что в геометрической прогрессии приумножает его чувствительность. Скользкая грань, и пути назад уже нет. Это — пикирование к земле, точка невозврата. Падение с парапета.       Летаргия. Барбитураты. Мир грез.       Любовь. Обожание.              — Подумать только, сколько студентов, сколько ученых умов и прочих-прочих могли такое увидеть.              Вожделение.       Любовь.              — Надо же.              Рацио закатывает глаза. Усмехнувшись, Авантюрин заводит руку за спину и нашаривает чужой член, неторопливо направляя к себе. Так же неторопливо он приподнимает левую ногу:       — Почему-то меня это страшно возбудило.       — Ты… ты много болтаешь, картежник.       — Вот как. — Авантюрин опускает ногу. — Тогда займемся делом. Док.              В последний момент Авантюрин сожалеет, что под рукой не оказывается кожаного поводка; было бы удобнее прицепить его к портупее и намотать на кулак, регулируя скорость фрикций, но ладно уж. Сам справится, большой мальчик.       Веритас хрипит у него за спиной. Инстинктивно дергает руками; массивные браслеты скоблят ему кожу и косточки на запястьях, и он неторопливо начинает двигаться, вбиваясь между плотно сжатых ляжек. Ткань белых брюк, плотно облегающая их, трет влажный член, и от соприкосновения с мягкими складками хочется вознестись. Возведя глаза к потолку, Веритас замечает на нем крохотные розовые звездочки, сложенные в нечто вроде созвездия. Или это он уже с ума сходит — поди разбери.       Его влажная, налитая кровью головка и искусанные Авантюрином губы такие же розовые. Как сраные звездочки. Эоны.              Авантюрин вяло помогает. Он почти не двигается, поддразнивая Веритаса, и лишь крепко держит ноги вместе. Его светлые пряди налипают к мокрым ключицам, а некоторые из волосков цепляются за пряжки; когда Авантюрин отстраняется, он чувствует, как некоторые из них отлетают, зацепившись за металл.       Он закусывает губу, ощущая, как Рацио трахает его между бедер. Сбивчиво и быстро, док старается просунуть ствол так же глубоко, как привык это делать, и Авантюрин почти тронут его стараниями. Это мило.       Логика извращенная, но ее можно понять.              От вида, открывающегося перед ним, и от соприкосновения с портупеей и сосками, от трения кожи с кожей, и кожи — с тканью, слюней во рту становится больше. Резко отстранившись, Авантюрин оборачивается к нему лицом и, повалив Рацио на спину — тот вскрикивает, падая на изнывшие запястья, — забирается сверху. Грубо хватает взмокшие волосы, наспех убирает несколько фиолетовых волн с заалевших щек, и целует его. Двумя руками Авантюрин держит Рацио за ремень, как за поводок.       Его трясущиеся пальцы сминают черную полосу поперек груди, а костяшки белеют. Они белые, как его брюки и сперма — когда Веритас, крупно содрогнувшись, изливается от подобной… как это назвать? Резкости? Грубости?       Неважно.              Тяжело выдохнув в раскрытый рот, Веритас устало шевелит языком. Дважды за вечер — слишком много, и Рацио ощущает себя искрящимся клубком из оголенных проводов. Ощущает себя Икаром с обожженными крыльями.       Его жалит дьявольская эйфория, и он, падая в пепел, ныряет в продолговатую, густую ночь. Вот что он чувствует, когда Авантюрин прикусывает его язык, а ладонью стаскивает с себя брюки. Испачканные.       — Что, даже не поворчишь, сколько они стоят? — Вопрос звучит неожиданно даже для самого Рацио; он и не заметил, как вновь обрел способность говорить. — Вечно ты так: все измеряешь кредитами.       — Не поворчу, — огрызается Авантюрин. Он так же взведен, красен и невообразимо красив в сине-розовом свете.       В отсвете своей инаковой, диковатой любви его глаза сверкают как у хищника, готового защищать самое сокровенное. Может, об этом пока рано, но именно это напоминает чудо безусловной любви.              Так странно. Перехватив мерцающий взгляд, Рацио становится жадным до того, чтобы урвать частичку этого чуда; неужели ему так мало нужно? Облизнувшись, он глядит исподлобья на Авантюрина, который держит его за портупею. Ремни давят в подмышках, давят в плечах. Со скрипом они натягиваются, скребя по мокрой коже, и Рацио прогибается, запрокинув голову. С Авантюрином он меняется сам; как книга, которую еще предстоит дописать.              И вдруг Авантюрин спрашивает во второй раз за вечер:       — Доволен?       — Более чем.       Веритас улыбается — и его подсохшие губы приподнимают красные щеки. Они полыхают.       Он весь. Его кожа, мышцы, кровь — все обращается в пламя; Рацио становится невыносимо жарко и душно, и он, прикрыв глаза, с удивительной покорностью принимает свою участь.              Отпустив ремни, Авантюрин ласково гладит Рацио по щеке. Веритас льнет к ней, льнет и поворачивает голову так, чтобы можно было поцеловать раскрытую ладонь. Вокруг темно — и только сине-розовые лампы лупят откуда-то сбоку, швыряя тусклые кляксы поперек распаренных тел.       — Мне так интересно, сколько еще я могу узнать о тебе, мой дорогой док. О тебе, кто так скрытен, кто закрыт на все замки и кажется неподступным, но при повороте ключа нет да откроется что-нибудь. Пусть и проворачивается этот ключ… с трудом.       Рацио целует его ладонь. Осторожно лижет ее и покусывает запястье.       — А при двойном повороте ключа — как знать? Может его и хватит, чтобы твои скелеты наконец повыпадали из шкафа?       Авантюрин отстраняет руку. Переворачивает Веритаса на живот — и при смене положения тот вспоминает про сцепленные за спиной руки и боль в них. Боль эта почти отрезвляющая, но Авантюрин тут же заставляет забыть о ней; он бережно раздвигает теплые бедра и опускает пальцы по промежности.              — Быть может, мне снова повезло, как считаешь? Повезло, что ключ этот не обломался в том ржавом замке, в которое обратились твое сердце и душа, и мне все-таки удалось провернуть его дважды по часовой. Как думаешь, мне повезло?              Пальцы вязкие, скользкие — и проникают легче, чем планировал Авантюрин. От удивления у него слегка вытягивается лицо, но поджавшиеся было губы тут же растекаются в усмешке. Вот как, значит.       Прогнувшись в спине, Веритас задирает бедра выше и насаживается на пальцы, которыми ему щедро растягивают зад. Как знать: сколько еще скелетов припасено в его сердце?       Сколько тайн ему еще предстоит раскрыть для самого себя?       Сколько вопросов подобного рода еще предстоит задать?              Сознание разъезжается, как пальцы в сливочном масле. Как сырые пальцы у него внутри, раздвигающие мягкие стенки; мысли о них, о тяжелом дыхании в загривок и птичьей тяжести на лопатках — причины, по которым Веритас возвращается в пленительный полумрак, готовый вот-вот отъехать. Он распахивает рот, глотая воздух, и двигает бедрами, протягиваясь вдоль тощих фаланг.       Он не помнит, снял ли Авантюрин перчатки. Кажется, снял.       Или нет. Веритас не помнит.       Он хмурится, расставив колени шире, — и в этот момент Авантюрин отстраняется, хватая его за ремни на спине. Держит его, будто вожжи у лошади. Нависает сзади и держит, а запястья ноют и ноют.              Чертовы наручники правда были лишними. Розовый блик, пойманным краем глаза, смешивается с синим и превращается в фиолетовый: он-то и проливается на подушки и простыни с глубокими пролежнями там, где только что были чужие части тела; локти, колени.       Веритас кладет голову на подушку, и взмокшие темные кудри падают на лицо. Будто внимая, Авантюрин бережно убирает их с мокрых щек — так хотя бы можно дышать; спасибо, ничего не скажешь.       Распухшие от укусов соски ноют, и пирсинг в них ощущается невыносимо; особенно тогда, когда Рацио раздвигают ягодицы и, шлепнув сырой головкой между ними, неторопливо проникают. У него тут же раскрывается диафрагма, а легкие как будто становятся не по размеру груди.       Рацио замирает, дернув онемевшими пальцами.       На руках, на ногах. Он замирает, медленно проскальзывает по гладкой простыни, и чертов пирсинг жалит изнеженную плоть. Ремни на груди натягиваются так, что, кажется, вот-вот лопнут.              Пряжки впиваются в кости. Рацио закатывает глаза — и его мигом накрывает безумная мысль: вдруг они все-таки в Расходящейся вселенной? Блуждают между мирами, сейчас в Мире грез, а моргнешь — и окажутся где-нибудь в Лофу, в Чешуйчатом ущелье; прямо под жирной гладью воды?       Что, если Авантюрин тут же обратится в Авантюрина Хитрости, и вознесется над ним дурным предзнаменованием? Сунет когтистую руку ему под ремни, второй — соскользнет по животу и возьмет ею член, да так, что Веритас не шелохнется?       Или вдруг он станет подводным чудищем, чьи щупальца крепко стиснут его прямо в воздухе? Рацио снова воспарит — и рухнет посреди недвижной безвестности, связанный по рукам и ногам склизкими толстыми щупальцами. Что, если?              Подобные фальстарты у него в голове — не редкость, но на этот раз Веритас напрягается. Пытается расслабиться, но напрягается; он еле улавливает голос Авантюрина, тот смачно шлепает его по ягодице и говорит расслабиться, и Рацио, медленно выдохнув, прикрывает глаза. Он все еще помнит сырые прикосновения острого языка тут и там. Два, а то и три Авантюрина.       Авантюрин Хитрости. Когтистая рука за пазухой и тяжелый каблук между разведенных ног.       Щупальца. В паху и во рту.       Этого с ним не происходило, но как будто произошло, — и Рацио, вцепившись в наволочку, закатывает глаза.              С тихим стоном он давит щекой подушку, раскрываясь навстречу картежнику. Его прикосновения оставляют шрамы в реальном времени; они будоражат, они расшевеливают его. Рацио не нужно, чтобы с ним церемонились. Чтобы с него сдували пылинки или, — чего хуже — относились к нему как к какому-то идеалу.       Знает ведь: к идеалу можно стремиться бесконечно, а жить нужно здесь и сейчас. Мысли у него вперемешку, Рацио думает обо всем сразу — и ни о чем одновременно, — и все, чего ему хочется, чтобы Авантюрин двигался быстрее. И быстрее.       Грубее. Чтобы он еще раз шлепнул его, расцарапал ему бедро; до крови — так будет лучше. Чтобы схватил его за волосы или ремни — и держал, трахая бегло и рывками, пока не затрясутся колени.              — И почему ты не можешь перестать думать ни о ком, кроме меня?              Ревность. От того, кто не ревнует.       Рацио жмурится. Чуть прогибается, скользя мокрой щекой по простыни, а Авантюрин задирает голову, рассматривая себя и его, с оттопыренной задницей — объемной и бледной — в зеркальном потолке. Как будто ломает стену в четвертое измерение.              — Здесь что, разве есть еще кто-то?              Ревность. Рацио не хочет, чтобы он ревновал, но хочет, чтобы вошел в раж и хорошенько прошелся по его телу; в отличие от самого Веритаса, привыкшем брать Авантюрина медленно и бережно. В самом деле: сколько скелетов еще припрятано?       Сколько он спрятал от самого себя?              — Не понимаю, док. Здесь только я и ты, так сосредоточься же на мне.              Ревность. Рацио кивает и начинает мелко дрожать: колкий жест отзывается в нем легчайшей судорогой, мгновенно разросшейся до ошеломляющей волны. Ими размывает под ребрами.       Смывает берега.       В щепки разносит то, что Веритас по инерции пытается сберечь, чтобы не растерять лицо — но разве оно нужно? Сдерживаться?       Нужно ли?              Зажмурившись, Веритас сдавленно стонет. Раз, второй.       Локти у него сводит, пальцы ног трясутся — и губы тоже; ими он еще надеялся произнести хотя бы слово. Авантюрин крепко держит его за бедра, его член проникает быстро и глубоко, и каждое его скольжение, каждое отстранение и приближение не дают возможности закрыть доку рот. С приоткрытых губ слюни капают на подушку.       С его члена капает между ног, и из мелких капель образуется темное озерцо. Авантюрин ударяет его еще раз, затем еще и еще — плотные шлепки по упругой заднице, — а затем хватается за ремни и уже не отпускает. Он держится за Рацио как за нечто единственное, что у него осталось и что ему, потерявшему все, не хотелось бы терять.