Математика на лето

Когда машина остановилась у ворот, Эван вышел первым — шагнул на гравий, шумно втянул воздух и сразу замер. Воздух здесь был другим, почти невероятным: чистым, тёплым, с примесью луговых трав, запаха печёной земли и лёгким, еле уловимым намёком на навоз где-то вдали. Странным образом это не вызывало отвращения — скорее, подчёркивало, что он точно не в городе. Машина, как будто понимая, что сделала своё дело, тихо заглохла за его спиной. Он прищурился на солнце — август был ещё полон жара, но уже пахло грядущей осенью, свежестью и чем-то чуть грустным. У калитки уже стояла женщина — невысокая, коренастая, с короткими тёмными волосами, загорелая, в пёстром фартуке. На лице у неё сияла такая широкая и жизнерадостная улыбка, что казалось, она вот-вот рассмеётся или кинется обнимать кого угодно, даже почтальона. — Эван! — радостно воскликнула она, распахивая объятия, словно его не видела лет десять. — Ну, какой ты взрослый стал! Эван неловко ухмыльнулся, перехватил свою сумку так, будто она весила больше, чем на самом деле, — лишь бы чем-то занять руки. — Спасибо. Стараюсь, — пробормотал он, не зная, как реагировать на такой уровень дружелюбия. — Пойдём, пойдём! Я тебе всё покажу! — с воодушевлением сказала женщина, подхватывая его под локоть и почти таща за собой. Это и была, судя по всему, тётя Эрин — подруга его мамы, хозяйка дома и мама того самого загадочного сына. Пока она вела его через двор, Эван успел оглядеться. Двор был… странно уютным. Всё выглядело так, будто его рисовал кто-то с хорошим вкусом и любовью к деталям: белёный домик с аккуратной верандой, по которой вился виноград, выкрашенный в светло-зелёный цвет забор, цветы в старых жестяных вёдрах, расставленных вдоль дорожки. Где-то слышался лай собаки, где-то — шелест листвы. Здесь было тихо, по-настоящему, по-сельски тихо, и в этой тишине он почувствовал лёгкое напряжение: всё было слишком чужим, слишком не его. — А где ваш сын? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, без подкола. Хотя внутри звучал явно: ну где же этот парень, ради которого я сюда приперся? — Дэниэл? — тётя Эрин улыбнулась шире, если это вообще было возможно. — Он у нас парень самостоятельный. То гуляет, то в комнате сидит. Думаю, скоро появится. Ты не стесняйся, осваивайся. У нас тут просто, но душевно. Эван кивнул, хотя и не был уверен, что умеет «осваиваться». Особенно в местах, где ты никого не знаешь, а должен почему-то притворяться, будто тебе всё это привычно. Они вошли в дом. Внутри пахло деревом, чем-то выпеченным и старой мебелью. Полы были деревянные, чуть скрипучие, но отполированные временем. На окнах висели кружевные занавески, такие белые, что казались почти прозрачными. Мебель была старая, но ухоженная — видно, что не из магазина, а от бабушки. Здесь было по-настоящему тепло, и от этого Эван почувствовал странную усталость. Он вдруг понял, как давно не был в доме, где всё по-настоящему своё, пусть и чужое. — Вот, это твоя комната, — сказала тётя Эрин, распахивая дверь. Комната была небольшой, с двумя кроватями — одна у стены, вторая под окном. На одной кровати лежал аккуратно сложенный плед. На второй — стопка учебников, пара тетрадей и... скомканные носки. Эван задержал взгляд на носках. «Прекрасно,» — подумал он. «Моё лето и учеба какого-то парня . Мечта просто.» — Удобно, да? — спросила Эрин. — Дэниэл пока гуляет. А ты располагайся. Если что — вода в кувшине, полотенце в шкафу. Она вышла в коридор, а через пару секунд оттуда донёсся её голос: — Дэниел! Эван приехал! Иди поздоровайся! Эван медленно опустился на край кровати, чувствуя, как в нём нарастает лёгкая тревога. Он ещё не видел этого загадочного Дэниела, не слышал даже его голоса — и почему-то именно это нервировало больше всего. Пока Эван раскладывал вещи, сосредоточенно засовывая футболки и носки в выдвижной ящик, послышался скрип двери. Он обернулся — и на пороге стоял парень. Высокий, с короткими тёмными волосами, чуть взъерошенными, как будто он только что вышел на улицу, где ветер гоняет пыль по тропинкам. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Эвана так, будто тот внезапно влез в его личное пространство, отнял конфету — и долг не возвращал уже три года. Эван в замешательстве на мгновение замер, затем заставил себя говорить первым: — Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Привет, — последовал ответ. Холодный, отрывистый, почти механический. Эван даже мысленно переспросил себя: Это точно человек? Или может, хорошо замаскированный робот, которому задали максимум три фразы в день? Сзади раздался голос тёти Ирин — звонкий, уверенный, с оттенком того самого командного тона, с которым говорят матери, когда не собираются слушать «нет»: — Дэниел, покажи Эвану дом. Парень — значит, вот он, Дэниел — чуть кивнул, не выказывая ни капли энтузиазма, и махнул рукой: мол, иди за мной. Эван подчинился. Он чувствовал себя то ли гостем, то ли учеником на экскурсии в музее с угрюмым экскурсоводом. Они прошли по коридору. — Это ванная, — коротко бросил Дэниел, даже не оборачиваясь. — Это кухня. — Соседка спит — не шумите. И всё. На этом великая экскурсия закончилась. Никаких: «Тут классный вид из окна» или «Лучше не трогай эту розетку — её током било». Просто три фразы и тишина, как будто весь остальной дом говорить о себе должен сам. Когда они вернулись в комнату, Эван опустился на кровать и, чуть наклонившись вперёд, снова попытался наладить контакт: — Слушай, я… — Ужин через пятнадцать минут, — перебил его Дэниел, глядя мимо и уходя, даже не дождавшись ответа. Дверь мягко прикрылась. Эван остался один. Он медленно упал на спину, уставившись в потолок. — Великолепно, — подумал он. — Лето мечты. Чужой дом, молчаливый сосед, и ноль намёков на разговор. Если ещё начнут кормить перловкой — всё, я пропал. Однако ужин оказался сюрпризом. Когда он спустился к столу, то заметил новое лицо. Напротив сидела девочка — подросток, может на пару лет младше его. Сначала Эван подумал, что это, вероятно, подруга Дэниела или соседка. Но стоило присмотреться внимательнее — и стало ясно: слишком уж похожа на тётю Ирин. Такая же тёмная копна волос, тот же прищур в глазах и фирменная улыбка, которой не доверяешь, потому что знаешь — сейчас что-то скажет. — Тётя Ирин, а это кто? — осторожно спросил он, когда расселся и взял ложку в руку. Вопрос прозвучал как будто из воздуха выпал. Но он не мог не спросить. — Ой! — воскликнула хозяйка, хлопнув ладонями. — Совсем забыла! Это Надин, моя младшая дочь. Девочка подняла взгляд, дружелюбно улыбнулась и коротко помахала рукой. — Вы имеете в виду Надя? — уточнил Эван, действительно не поняв, зачем девочке такое редкое имя. Он не хотел показаться грубым — просто искренне удивился. — Нет! — почти взвизгнула тётя Ирин, с такой скоростью, что Эван чуть не поперхнулся. — Это Надин, и сразу предупреждаю — она терпеть не может, когда её называют Надей. Так что, пожалуйста, Эван, будь добр, зови её правильно. Надин скромно поёрзала на стуле, глядя в тарелку, но видно было — ей приятно, что мама встала на защиту её имени. Эван кивнул, решив, что спорить точно не стоит. Он даже хотел что-то ответить, но хозяйка уже продолжила: — Ну что, давайте ужинать! На столе тем временем уже стояли тарелки. Гречка. Котлета. Святая классика. От еды поднимался тёплый аромат, и желудок Эвана радостно заурчал, будто извиняясь за громкость. Он не ожидал, что будет так рад обычной еде. — Всем приятного аппетита! — бодро произнесла тётя Ирин. — Приятного, — хором откликнулись дети. — Приятного аппетита, — добавил Эван и сразу же с головой ушёл в тарелку. Гречка оказалась не просто вкусной — идеальной. Рассыпчатая, ароматная, как у бабушки. Котлета — поджаристая снаружи, мягкая внутри. Он ел, не отрываясь, будто в доме объявили голодовку, и это был его последний шанс поесть. — Тебя дома не кормят, что ли? — насмешливо бросил Дэниел, наблюдая за тем, как Эван уплетает за обе щеки. — Кормят! — не останавливаясь, проговорил Эван. — Просто это очень вкусно. Тётя Ирин, это мама подсказала вам, что я люблю? Хозяйка удивлённо вскинула брови: — Да нет, что ты. Твоя мама ничего не говорила. Это Дэниел попросил. Наступила короткая тишина. Дэниел дёрнулся, как будто его ткнули вилкой. Он быстро выпрямился, отставил тарелку и пробормотал: — Да я просто… просто захотел поесть гречку. Не надо тут ничего выдумывать! Он говорил резко, будто обороняясь. Щёки его слегка покраснели, и Эван, заметив это, едва удержался от улыбки. Он отвернулся, пряча её, но внутри почувствовал лёгкое, непривычное тепло. Что-то в этом мальчике было. Что-то странное. Упрямое. Закрытое. Но от этого только интереснее. Съев вторую порцию, Эван не остановился. Он встал из-за стола, с притворной невозмутимостью отнёс тарелку на кухню и с самым мирным видом попросил ещё. Тётя Ирин удивлённо хмыкнула, но не возразила — и через несколько минут перед Эваном уже стояла третья тарелка с горячей гречкой и новой котлетой. Со всех сторон на него начали поглядывать. Сначала изумлённо. Потом — с нарастающим подозрением. — Эван, — наконец, не выдержала тётя Ирин, сложив руки на груди, — а тебя точно кормят дома? Он подавился воздухом. В буквальном смысле. На секунду ему показалось, что он поперхнулся просто от самой формулировки вопроса. Он поднял голову, встретившись взглядом с хозяйкой, и почувствовал, как уши слегка запылали. А в стороне сидел Дэниел — всё с тем же видом, будто он просто наблюдатель, которому очень весело, но смеяться он не собирается. Только ухмылка на губах. Эвану показалось, что Дэниел — вылитая копия своей матери. Такая же ирония в глазах. Та же лёгкость в подколках. Только более резкая. — Да кормят меня, — поспешил заверить Эван, усердно жуя. — Просто... это реально очень вкусно. Он попытался выглядеть максимально убедительно, но при этом чувствовал, как с каждым проглоченным куском его слова звучат всё менее правдоподобно. Доев последнюю ложку, он откинулся на спинку стула, довольно выдохнул и обвёл взглядом присутствующих. Пора было переходить к делам. — Тётя Ирин, а я завтра уже начну учить... ну, вашего сына? Или вам помощь какая-то нужна будет по дому? Женщина подняла брови, оценивающе окидывая его взглядом сверху вниз. — Ты? Помогать? Да ты же худой, — сказала она, смеясь. — Чем ты там поможешь? Пыль разгонять? Эван только хотел что-то ответить, но Дэниел опередил его: — Тебе ещё очков не хватает, — вставил он с ехидцей. — Вот тогда будешь прям стопроцентным ботаном. Эван не обиделся — наоборот, рассмеялся. Отчасти потому, что это действительно звучало правдиво. Он и сам не раз думал, что выглядит как классический ботаник — светлые волосы, голубые глаза, тонкие запястья. Но не зануда же. Ну, почти. — Точно! Очки! Я-то думал, чего во мне не хватает, — самодовольно хмыкнул он и встал из-за стола. — Ща, покажу, как надо. Он отправился в комнату и через минуту вернулся с очками в руках. Оправа была аккуратная: сверху — чёрная матовая, снизу — прозрачное стекло без ободка. Когда-то он выбрал такие, потому что в них чувствовал себя… спецагентом, почти как в фильмах. Но на деле — выглядел скорее как «ботан с красивым лицом», как говорила его одноклассница. — О! Всё-таки носишь, — удивлённо протянул Дэниел, заглянув в комнату. Он облокотился о дверной косяк, слегка склонив голову. — Теперь точно ботан, — с усмешкой добавил он. Эван, закатывая глаза. Он уже почти был уверен: они не сойдутся. Уж слишком разные. Дэниел — холодный, закрытый, колкий. А он? Он… просто не любил тишину. И не любил быть лишним. Но кто знает. Всё может быть. — Ладно, уже спать пора, — лениво сказал Дэниел, потягиваясь. — Можешь сходить в душ, если хочешь. — Спасибо, — кивнул Эван и действительно пошёл. Хотелось смыть с себя не только дневную жару, но и ощущение неловкости от нового места, новых людей, новых взглядов. Вода приятно холодила тело, и он мылся медленно, обдумывая своё положение. Интересно, как всё повернётся? Смогу ли я вообще найти с ним общий язык?.. Мысли текли так же, как вода по коже. Он вытирался долго, потом всё равно стоял в полотенце, глядя на своё отражение в зеркале, будто пытался прочитать по лицу — получится ли это лето. Прошло минут двадцать. Когда он вернулся в комнату, дверь скрипнула — старый дом не скрывал своих лет. Дэниел был внутри и, судя по всему, что-то искал. Он резко обернулся, услышав скрип, и на секунду даже вздрогнул. — Ого. Ты быстро! — удивлённо пробормотал он. — А что такого? Это я ещё долго был, — пожал плечами Эван, проходя мимо. Но не успел он дойти до кровати, как Дэниел, не сказав ни слова, прошмыгнул мимо и почти бегом направился в душ. Эван даже не успел спросить, что случилось. Да и ладно. Он занялся постелью. Простыни были аккуратно сложены на краю кровати — тётя Ирин явно позаботилась. Всё было чистым, проглаженным, с лёгким запахом… чего-то домашнего. Может, лавандовое мыло? Или старая древесина? Он не смог точно определить, но запах был приятный, успокаивающий. Разложив постель, он лёг и потянулся, чувствуя, как матрас немного прогнулся под его телом. Скрипнула пружина — не громко, но слышно. Всё-таки деревенская кровать, не ортопедическая. Эван выключил свет и посмотрел в окно. За стеклом раскинулось звёздное небо, чёрное, будто вырезанное тушью, с рассыпанными по нему крупинками света. Это было непривычно. В городе небо всегда было мутным, жёлто-серым от фонарей. А здесь — по-настоящему живое. Он лежал, не двигаясь, смотрел на небо. В голове не было слов. Только ощущение чего-то важного. Будто всё это — начало чего-то нового. Когда дверь снова скрипнула, он даже не сразу отреагировал. — Что ты там высматривал? — спросил Дэниел. Его голос был глуховатый, усталый. Он только что вышел из душа, волосы слегка влажные, на коже ещё поблёскивали капли. Эван вздрогнул от неожиданности. — Ой… Я... видно, засмотрелся, — пробормотал он, почти вскочив с кровати. — Спокойной ночи! Он развернулся на подушку, натянул одеяло и закрыл глаза, будто боялся, что сейчас кто-то полезет в душу. Ответа не услышал. И решил, что Дэниел не стал ничего говорить. Но, уходя в сон, он всё же краем уха уловил: — Спокойной ночи... — сказал Дэниел тихо, почти шёпотом, будто не хотел, чтобы его услышали. Он смотрел на Эвана, который уже мирно дышал, повернувшись к стене. И только тогда опустился на свою кровать. Ночь снова наступила. А сон не приходил. Как и в другие вечера, Дэниел лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. В голове путались мысли. Сердце почему-то било чаще обычного. И тишина казалась слишком громкой. Он тихо вздохнул, повернулся на бок — и снова посмотрел на того, кто теперь делил с ним комнату. Он часто проводил ночи именно так — лёжа в темноте, уставившись в потолок, будто надеялся, что в какой-то момент та бескрайняя, чёрная пустота над ним вдруг откроется и засосёт его в сон. Но этого, конечно, не происходило. Как бы он ни пытался расслабиться, как бы ни старался отогнать от себя мысли, всё возвращалось обратно. Они крутились по кругу, настойчивые, липкие, как жвачка на подошве, которую не оторвать. Иногда он думал, что всё дело в нём. Что это он сам себе мешает уснуть. Вроде бы хочет, вроде бы даже чувствует, как тело просит отдыха, как мышцы ноют, как веки тяжелеют. Но стоит ему закрыть глаза, как голова начинает работать ещё активнее. Мысли, которые он гнал прочь весь день, возвращались с новой силой. Он думал о будущем. О том, как мало у него осталось опор в жизни. О том, как мало в нём самом, кажется, осталось от живого человека. Эта бессонница не была для него чем-то новым или неожиданным. Она не пришла вчера и не появилась случайно. Она была как старая знакомая — надоедливая, грубая, но уже привычная. Она приходила волнами: иногда на несколько дней, иногда на неделю, иногда на месяц. Он знал: как только ты перестаёшь бороться — она съедает тебя. И в то же время он устал сопротивляться. Устал бороться. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы мозг выключился. Чтобы тело наконец стало лёгким, как должно быть у спящего человека. Комната, в которой он лежал, была слишком тёмной, слишком тихой, слишком чужой. Эван, спящий рядом, дышал размеренно, чуть слышно, будто не было никаких проблем, будто всё в порядке. И это только злило. Не на Эвана, нет — скорее, на себя. Почему у него не получается вот так — просто лечь и уснуть? Он с усилием перевернулся на другой бок, поджав колени и обняв подушку, будто та могла дать хоть какое-то утешение. Ничего не помогало. Всё болело — не физически, нет, а как-то внутри, глубоко, там, где не добраться ни пальцами, ни словами. У него начинала дрожать челюсть, и он прикусил язык, чтобы не заскулить от бессилия. Всё снова скатывалось туда, откуда он так старался выбраться — в бессилие и страх. Сердце билось как-то неровно. Мысли путались, перемежаясь странными фразами, нелепыми образами. Ему казалось, что он теряет грань между сном и бодрствованием. Усталость становилась мучительной, почти болезненной. И тогда он понял — всё, хватит. Он сел, медленно, будто опасался спугнуть ту призрачную тишину. Открыл ящик своей сумки, достал маленькую белую коробочку. Внутри — таблетки. Он не гордился этим. Он знал, что это не выход. Но иногда, когда кажется, что ты утонешь в собственных мыслях — нужно хотя бы на время выбраться на поверхность. Открыл упаковку, вытащил одну таблетку. Запил её тёплой водой из кружки, стоявшей рядом. Привычное движение, почти автоматическое. Почти как чистить зубы перед сном. Он ненавидел это чувство зависимости, но всё равно делал это — потому что иначе просто не мог. Вернувшись на кровать, он лёг и почувствовал, как с каждым вдохом мышцы становятся чуть мягче, чуть спокойнее. Голова ещё немного болела, но мысли уже не мчались с такой скоростью. Они медленно начинали исчезать, растворяться где-то на границе сознания. Сон подкрадывался, медленно, как зверь в темноте, но на этот раз он не отпугивал его — он ждал, звал, умолял. Он знал: это ненадолго. Завтра снова будет ночь. Снова будут тревоги. Снова будет бессилие. Но сейчас — сейчас он хотя бы мог уснуть. И это уже было немало.