Математика на лето

Эван присел на низкий деревянный заборчик, устало вытирая ладонью влажный от пота лоб. Вечер выдался душным и тяжелым, и даже ветер, который еще утром казался свежим и бодрящим, теперь был каким-то липким и вязким. Он уставился на грядки, где влажная земля темнела после полива, и погрузился в свои мысли. Всё вокруг постепенно стихало — пение птиц сменялось редкими криками ворон, и даже собака у соседей больше не лаяла, словно предчувствовала перемену погоды. — Эван, иди в дом! — громкий голос Ирин неожиданно вырвал его из задумчивости. Она стояла у крыльца, придерживая рукой волосы, которые разметал усиливающийся порыв ветра. Эван обернулся. За домом горизонт уже окутали тяжёлые свинцовые тучи. Они словно нависли над деревней, затягивая небо темной пеленой. В воздухе витала тревожная предгрозовая тишина, и всё вокруг напоминало декорацию к какому-то фильму, где вот-вот разразится буря. — Скоро польет, — добавила Ирин, чуть повысив голос, перекрывая шум ветра. — С огородом потом разберёмся, не стоит под дождь попадать. Эван коротко кивнул и поднялся. Сначала он пошёл спокойным шагом, но, когда первые тяжёлые капли упали на землю, оставив тёмные круглые следы на сухой пыли, ускорил шаг. Бежать не хотелось, но ливень догонял его быстрее, чем он думал. К тому моменту, как он достиг крыльца, дождь уже хлестал по земле крупными струями, поднимая с тропинки целые брызги. Зайдя в дом, Эван торопливо стянул с ног ботинки, которые моментально промокли насквозь. Едва он поставил их в угол прихожей, как снаружи ударил первый гром. Ливень хлестал по крыше с такой силой, что казалось — вот-вот проломит черепицу. Он остановился у окна и какое-то время смотрел, как потоки воды скатываются по стеклу, оставляя за собой извивающиеся дорожки. На мгновение в памяти всплыло детство: те долгие поездки в машине, когда он, прижавшись лбом к холодному окну, устраивал воображаемые гонки между каплями дождя. Одна бежала быстрее, другая отставала, третья внезапно соединялась с соседней и, набрав вес, мчалась вниз, обгоняя всех. Эван тогда даже придумывал имена этим каплям и болел за "свою". Улыбка скользнула по его лицу, но тут же исчезла, будто он постыдился того, что позволил себе слабость предаться воспоминаниям. Скинув куртку и поправив футболку, которая слегка прилипла к телу, он направился на кухню. Там, в теплом, пахнущем приправами и жареным луком пространстве, хлопотала Ирин. Она наклонялась к плите, переворачивая что-то на сковородке, а затем вытирала руки о светлый фартук с мелким рисунком. Эван подошёл ближе и облокотился на край стола, глядя, как языки пламени под кастрюлей играют с металлическим дном. — Ирин, — начал он немного нерешительно, словно боялся прозвучать навязчиво. — А когда я смогу заняться с Дэниелом? Я ведь сюда приехал в первую очередь ради этого, а пока что… — он сделал кривую улыбку, пожав плечами. — Пока что занимаюсь совсем не тем, что планировал. Она бросила на него быстрый взгляд, в котором читалась и усталость, и привычная забота. — Хочешь прямо сейчас? — ответила она, почти не задумываясь. — тогда я с Надин погуляю. Эван ощутил, как внутри у него стало легче. В одиночестве и тишине он всегда чувствовал себя собраннее, особенно если речь шла о занятиях. Он с благодарностью кивнул и почти тут же оттолкнулся от стола. — Отлично, спасибо! — бросил он, не скрывая радости, и направился к двери. Когда он вошёл в комнату, первое, что бросилось ему в глаза — тишина. Тишина, слишком плотная, слишком густая. Комната выглядела так, словно там давно никто не был: аккуратно сложенные пледы, ровно стоящий стул, тетради на полке. Ни следа того, что Дэниел недавно здесь находился. «Странно», — мелькнуло в голове. В такой дождь выйти на улицу без нужды? Немыслимо. Может, он ушёл к соседям, или сидит в другой комнате. Эван пожал плечами и решил пока не зацикливаться. Он разложил учебники на столе, аккуратно разгладил страницы ладонью. Бумага была сухой и хрустящей, и в этом ощущении было что-то успокаивающее. Математика всегда была для него особенным предметом — строгим, чётким, требующим ясности. Здесь не было места догадкам, лишь факты, правила и доказательства. Физика, пожалуй, могла соперничать с ней, но именно в математике он находил ту гармонию, которой ему так не хватало в хаотичном мире. Он взял ручку, сделал пару заметок на полях, но мысли вдруг сорвались в сторону. Перед глазами словно всплыла сцена из прошлого — неприятная, липкая, давящая. Тот шкаф. Темнота. Он сидел там, зажатый плечами между стенками, едва вдыхая спертый воздух. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот вырвется наружу. Страх сжимал горло, и каждый новый вздох становился всё тяжелее. Клаустрофобия делала испытание невыносимым. Его держали там специально, смеялись, наблюдали, наслаждались его отчаянием. А он — он только мечтал, чтобы всё закончилось, чтобы эти лица исчезли, чтобы ему дали просто дышать. Тогда он впервые всерьёз подумал о переводе. О том, что уйти — единственный выход, если не хочет окончательно потеряться в этом кошмаре. И теперь, сидя за столом с учебником математики, Эван почувствовал, как прошлое всё ещё держит его в тисках. Он сжал ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели, и тихо выдохнул, пытаясь вернуть себе контроль. — Ну что, не сдох там еще? — хриплый и насмешливый голос раздался прямо у дверцы шкафа, словно из темноты. Эван вздрогнул всем телом, его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Сердце гулко ударилось о грудную клетку, так сильно, что он почти слышал его стук в ушах. Внутри всё похолодело — он знал этот голос. Он знал, что сейчас будет. Дверца с резким скрипом распахнулась, и яркий свет из окна ударил по глазам. Эван, ослепленный, пошатнулся и чуть не вывалился наружу прямо на массивную фигуру, заслоняющую проход. Высокий, широкоплечий парень с накачанными руками — лидер их маленькой «стаи» — смотрел на него сверху вниз с презрительной усмешкой. Эван пытался удержаться на ногах, но сильный толчок в грудь сбил его с равновесия. Он глухо ударился о холодный линолеум, и резкая боль вспыхнула в животе. Она была знакомой, почти привычной, словно часть его тела давно смирилась с тем, что удары и синяки — обычная рутина. — Чего развалился, а? Вставай, быстро! — прорычал парень, слегка наклонившись. — У нас ещё домашку по биологии списать надо. Эван стиснул зубы и медленно поднялся, будто каждое движение отдавалось в теле гулкой пульсацией боли. Он чувствовал себя куклой, которой управляют чужие руки. Он давно перестал задаваться вопросом «почему я?» — ответа всё равно не существовало. Он был для них собакой, на которой можно сорвать злость и при этом получить выгоду: списанные задания, готовые формулы, решения. К счастью, с математикой и физикой было проще — у них был Павел. Раньше, ещё пару лет назад, Эван смотрел на Павла как на единственного, кто мог бы его защитить. Тот хоть иногда вставал на его сторону, отгонял шутки или резко обрывал глупые насмешки. Но чем старше они становились, тем заметнее было, как Павел всё глубже погружается в эту стаю. В девятом классе он окончательно присоединился к ним — и в тот день Эван почувствовал, будто почва ушла из-под ног. Предательство оказалось хуже ударов. Но самым ужасным днём в его жизни была сцена в туалете. День, который выжег в памяти кровавый шрам. — Пожалуйста… я вас прошу… — голос Эвана тогда срывался, задыхался в горле. Он стоял, прижатый к холодной кафельной стене, с глазами, в которых уже блестели слёзы. Он не хотел плакать. Он ненавидел себя за это. Но тело предавало, а страх разрывал изнутри. — Что ты там мямлишь? — с издёвкой прервала его Настя — единственная девушка в их компании. Она была красива, с яркими глазами и ухоженными волосами, и когда-то, в младших классах, Эван тайком думал, что влюблён в неё. Наивное детское влечение, которое позже обернулось горькой насмешкой. Настя была не только красивой — она была жестокой. Зависть и ревность жили в ней постоянно, словно паразиты, и она с удовольствием находила слабых, чтобы топтать их ещё сильнее. Павел подошёл ближе. Его глаза светились холодной решимостью. Он схватил Эвана за волосы, больно дёрнув голову назад. — Ну что, пора поставить тебя на место, — его голос был тихим, но в нём звенела издевка. И прежде чем Эван успел вырваться или хотя бы крикнуть, его голова резко пошла вниз. Ледяная вода ударила в лицо, охватила щеки и рот. Удар был таким сильным, что зубы клацнули о край фарфорового унитаза. В нос ворвалась холодная, грязноватая вода. Он зажмурился, изо всех сил пытаясь не чувствовать. Но ощущение чужих рук на затылке, грубого смеха за спиной и мерзкой жидкости, обволакивающей его лицо, было слишком явным. Голову рывком подняли. Эван захрипел, судорожно втянул воздух, кашляя. Но не прошло и секунды, как его снова окунули вниз. Холодный удар. Грудь сжалась. Лёгкие жгло изнутри. Смех. Насмешки. — Давай, дыши, умник! — кто-то крикнул, и все засмеялись. Второй раз он едва удержался, но третий стал хуже. Он пытался задержать дыхание, но тело предательски рвалось вдохнуть. Вода рвалась в носоглотку, жгла, и он начал захлёбываться. — Убивать тебя рано, — холодно произнёс Павел, когда снова выдернул его голову наружу. — Ты от нас так просто не отделаешься. Его голова снова ушла в воду. Один раз. Второй. Третий. Каждый новый раз превращался в пытку. В какой-то момент Эван уже перестал различать, где смех, где удары. Мир перед глазами сжался до темного круга, который быстро становился всё меньше. Он помнил только гул в ушах — громкий, бесконечный, как рев грозы. И пустоту. А дальше — темнота. Он очнулся уже в белой палате. Тусклый свет лампы давил на глаза, тело казалось чужим, слишком слабым, будто оно принадлежало не ему. Каждое движение отдавалось болью, словно внутри него было разбито что-то хрупкое. Рядом мерно пищал аппарат, и только тогда он понял — он в больнице. Но хуже всего было то, что вместе с ним в этой палате было его прошлое. Оно не отпускало. Оно сидело внутри, и каждое воспоминание, каждый вдох был отравлен тем днём. Когда правда открылась, Эван не сразу понял, что услышал. Сначала слова казались пустым звуком, лишённым смысла. Настя, которую все вокруг привычно называли Настёной, говорила уверенно, даже с оттенком праведного возмущения: будто она сама была жертвой недоразумения. Она утверждала, что они нашли его в туалете уже без сознания, что никто из них «и пальцем не тронул». В её голосе не дрогнула ни одна нотка, в глазах не мелькнуло сомнение. Всё звучало так, будто она искренне верила в то, что произносила. Холодный комок ужаса прошёлся по коже Эвана. Как можно было настолько цинично лгать? Он ещё чувствовал во рту вкус грязной воды, ещё слышал собственный хрип, отчаянную борьбу за глоток воздуха, а они… они просто отреклись от всего. Улыбнулись. Развели руками. И сделали вид, что ничего не произошло. Его будто ударило током. Он не мог поверить, что рядом с ним могут существовать люди, лишённые совести настолько, что им не страшно отрицать очевидное. Слова Настёны казались не просто ложью, а насмешкой, издевательством над его болью.