О золотых шарах, мишуре и танцах

— Криво, да? — Джейс слез со стула и придирчиво осмотрел искрящуюся в огоньках гирлянды мишуру. — Конечно, — не глядя кивнул Виктор. В его руках болталось несколько мелких золотых шариков — поникшие и осунувшиеся черты собственного лица по-рыбьи улыбались ему из отражения. — Ты даже не посмотрел, — фыркнул Джейс, но подошёл сзади и уткнулся носом куда-то в шею — так щекотно, что Виктор дёрнулся, едва не уронив украшения. — Я хотел большие шары, — тонкая веточка ёлки прогнулась под весом игрушки и понуро кивнула, впившись в палец. — Большие красивее. — Неправда, — Джейс оставил на остром плече почти невесомый поцелуй — даже, скорее, неловко клюнул его в мягкую ткань кофты. Виктор прикусил губу, почувствовав, как вдоль позвоночника резво побежали колючие мурашки. И так было каждый раз, стоило Талису оказаться рядом. — Твои тоже красивые. И ничего они не маленькие, просто аккуратные. В подтверждение своих слов Джейс плавно провёл рукой от впалого живота к ширинке домашних штанов и скользнул внутрь, добравшись до резинки трусов. Осознание хлопнуло Виктора по затылку, и он поморщился от нелепого эвфемизма, почувствовав, как каждая клетка внутри лопалась от стыда. — Талис, твою налево, — Виктор сунул Джейсу в руку ёлочный шар, а другим, таким же сияющим и гладким, потряс перед его совершенно невыносимым, глупым и — боже, какой же ты, Талис, красивый — растерянным лицом. — Ёлочные шары. Я большие хотел, они бы смотрелись красивее. — А, — замер Джейс, и Виктор был уверен, что мочки его ушей забавно покраснели, — а. — Готово, — он щёлкнул Джейса по носу, отошёл от ёлки, прищурился и нахмурился, — не, ерунда, переделываем. Они ещё и золотые, блин. А всё это, — Виктор невнятно махнул рукой, обведя украшенную часть комнаты, — голубое. — Голубой и золотой — хорошее сочетание! Благородное даже, — возмутился Джейс, толкнув пальцем покачнувшийся шарик. — Только в тебе, золото пилтоверского прогресса. За окном кружил долгий декабрьский снегопад, проигрыватель лениво проигрывал неспешную новогоднюю мелодию, а они — вместо долгожданного отдыха — уже пятый час готовили дом к празднику. Потому что Джейсу, проснувшемуся в семь утра и с семи же утра носящемуся из комнаты в комнату с мишурой, запутавшимся дождиком и полуперегоревшими гирляндами, приспичило срочно всё украсить и создать новогоднее настроение. Но сколько бы Виктор ни стоял у частично осыпавшейся и тонко пахнущей смолой хвои, сколько бы ни перевешивал убогие золотые шарики с места на место и не путался в тонких полосках дождика, настроения не прибавлялось. Спина начинала гудеть, поясницу тянуло, а больную ногу несколько раз хватало судорогой от долгого стояния, хождения и Вик-посмотри-криво-что ли-повесил-если-криво-то-как-надо. Да никак не надо, вообще никому не надо заниматься этой ерундой. Лучше бы повалялись в постели, почитали то, до чего никак не доходили руки и– — Ай! — Виктор обернулся на шум, увидел валяющийся в центре комнаты стул и Джейса, очевидно только что капитулировавшегося с места катастрофы. Обычно на него падала ёлка. Виктор удивился. — Больно… — Подуть? — Я задницей приложился, — Джейс поиграл бровями и шагнул ближе. Теперь они оба хромали — Виктор сильнее, но Джейс, не привыкший к ограничениям, гораздо забавнее. — Подуешь? — Сначала декор и новогоднее настроение. — А потом ты побудешь моим Сантой? — А потом я лягу спать, потому что мы не закончим раньше полуночи. Виктор потянулся к мешку с украшениями, но охнул, когда спина предупредительно хрустнула. Он так и остался стоять перед валяющимися на полу флажками, гирляндами и мишурой, уперев руки в боки и глубоко задумавшись. Кажется, он проиграл это сражение. Удастся ли выиграть войну? Присесть — однозначно плохой вариант: больная нога не выдержит и секунды в таком положении. Не приседать и наклониться — рискнуть остаться в скрюченном состоянии до самого нового года. Вариант оставить мешок в покое и позволить инициативе грубо отыметь инициатора — Джейс выпутывал свои здоровые ручища из украшенных еловых лапок — Виктор не рассматривал. Что ж. Он глубоко вдохнул, сжал кулаки и, зажмурившись, стал плавно наклоняться к мешку: тёплый воздух комнаты касался лица, пушистый ковёр щекотал ступни, а волосы медленно сползали на лицо. Внезапно движение прекратилось, и Виктор подумал, что он умер или защемил что-то в позвоночнике так, что потерял чувствительность. Идея открыть глаза пришла чуть позже: освободившийся из новогоднего плена Джейс помог ему выпрямиться и, нахмурившись, уставился своими до невозможно большими глазами. На его лице читалось глубокое негодование. — Тебя в праздники кто собирать будет? — тёплые пальцы Джейса сжимали поясницу и мягко поглаживали выпирающие тазовые кости. Заботливо. Жарче, чем схватить за бок кружку, доверху наполненную кипятком. — Ты, — констатировал Виктор, прислонившись лбом к твёрдому плечу. Джейс надавил на острые лопатки, потёр напряженные мышцы и коснулся губами виска. Этими же губами спустился вниз, к линии подбородка, нырнул к шее и прижался к участившейся пульсации. — Я хочу танцевать с тобой, Вик, — куда-то в макушку, чуть живо и отчаянно обнадёженно прошептал Джейс, — чтобы весь день, под этот дурацкий плейлист. — Мне тоже не нравится, — невесело хмыкнул Виктор, отшагнув в сторону. Он крепче сжал в руке трость и неловко заковылял к окну. Мелодия в проигрывателе переключилась на ещё более нежную и неспешную — резвые снежинки, прилипающие к окну причудливыми узорами, замедлились, кружась в редких дуновениях морозного ветра. Трость, его единственная партнёрша в извечном танго со смертью, мягко ступала по для неё же постеленному пушистому ковру. Однажды Виктор сказал Джейсу, что его раздражает постоянный стук, и этим же вечером в их доме появился ковёр с самым густым ворсом. Джейс, взмокший и запыхавшийся, притащил его на своих плечах и гордо раскатал по полу, параллельно шептав что-то про «балаболов, сказавших, что в нём не больше пятидесяти». Виктор был уверен, что именно с таким выражением лица рыцари в сказках убивали драконов. Его Джейс справлялся ничуть не хуже. Стук трости Виктор перестал замечать ещё в Зауне. Музыку Джейс выключил. С Джейсом ему никогда не приходилось просить — тот с лёгкостью угадывал желания и исполнял их при первой подвернувшейся возможности. Ковёр, проигрыватель, новые занавески или ортопедический матрац, учиться спать на котором пришлось свыше недели, — у Виктора было всё, включая хороший секс, завтраки в постель, крепкие объятия и влажные поцелуи. В ответ Джейс никогда и ничего не требовал, а сейчас его просьба вырвала из души огромный клок, оставив на его месте безобразно зияющую дыру. Виктор не мог исполнить единственное желание Джейса. Он не хотел выглядеть глупо, позориться и путаться в едва передвигающихся ногах. Не хотел отдавить Джейсу пальцы, завалиться на него в процессе нелепого танца или скорчиться от боли и судорог. Не хотел облажаться, в конце-то концов! Боялся разочаровать. Боялся, что этот танец станет последней каплей, что однажды Джейс просто устанет и больше не будет ни невпопад украшенного дома, ни проигрывателя, ни занавесок, ни обнимающего ноги ковра-пушистика. — Прости, — Джейс обнял его со спины, обхватил живот своей огромной ладонью и упёрся подбородком в плечо. — Я, наверное, глупость сказал. Прости. — Немного, — Виктор провёл пальцем по запотевшему стеклу, нарисовав кривую улыбку. — Вик, — Джейс виновато потерся о шею колючей щекой, — извини, правда. Я о другом. Не то чтобы мне не хватало чего-то или что-то подобное. Просто… Здорово же было бы. Музыка, новый год, ты и я. Ты не должен, ни в коем случае, просто подумалось… Прости. Он коснулся тёплой рукой до боли сжимающих трость пальцев и погладил побледневшие костяшки. — Не так страшно предложить инвалиду потанцевать, — невесело хохотнул Виктор, — страшнее ведь, если он согласится. — Я ничего такого не имел в виду, честно. Да пусть меня в этом году ёлка не придавит, если я вру! За спиной громыхнуло: висевшие на стене деревянные флажки грузно упали, шумно ударившись друг о друга. Виктор вздохнул. — Верни музыку. Тошно. Плёнки эти твои шуршат. — Новогоднюю? — Новогоднюю. Всего через пару мгновений комната погрузилась в плавные интонации мужского голоса. Про себя, поморщившись от того, насколько приторно это звучало, Виктор подумал, что голос Джейса был в несколько раз приятнее. В этой мелодии мелкими волнами идущая по стене мишура, переливающиеся мигающими огнями гирлянды и настороженно накренившаяся ёлка в одно мгновение стали выглядеть чуть менее несчастными. Чуть менее несчастным стал выглядеть Виктор, встретивший вернувшегося к нему Джейса галантно протянутой рукой. — Потанцуем? В глазах Джейса загорелись игривые блики, он удивлённо приоткрыл рот, растерянно закивал и почти подскочил к Виктору, сгребая его в объятия. — Где Ваши манеры, мистер Талис? — шутливо фыркнул Виктор, мягко опустив руку на подставленное плечо. — Советник Талис, — хохотнул Джейс, притянув его ближе к себе. Ткань домашней футболки приятно обволакивала ладонь; лицо Джейса — с ещё не сошедшей с него улыбкой — освещалось нежными переливами цветных огоньков. Свет гирлянд отражался в по-детски наивных глазах настоящим новогодним чудом, и Виктор, схватившись рукой за широкую спину, вдыхал это чудо каждой клеточкой тела. Джейс, крепко держа его в тесных объятиях, коснулся пальцев, по-прежнему боязливо и нерешительно сжимающих трость. Рука Виктора не поддалась — она привычно цеплялась за спасительную опору, сливалась с ней воедино и прорастала вглубь металлического каркаса. Джейс чуть наклонился — так, что ухо обожгло его горячим дыханием, и едва слышно, вклиниваясь в ноты чужого — и чуждого — голоса, прошептал: — Позволь мне держать. Виктора пробрало до мурашек. Мурашки, казалось, не покидали его ни на минуту с момента, как Джейс прижался к нему в своей предательски тонкой футболке, через которую прощупывалась каждая мышца, призывно сокращающаяся в попытках начать танец. И, да, конечно же, Виктор отпустил: по — эту интонацию он знал слишком хорошо — приказу Джейса пальцы разжались, и, борясь с естественной ломотой, так же болезненно вцепились в крепкую руку. — Вот так. Ты молодец, Вик. Виктор почувствовал, как спину обдало холодным потом, когда он, задержав дыхание и едва не всхлипнув в грудь Джейсу, встал на больную ногу. Мышцы напряглись, сжались, и он испуганно — автоматически, так естественно, не задумавшись ни на мгновение — посмотрел в успокаивающую глубину глаз напротив. Отдался успокаивающим рукам. — Всё хорошо, ты стоишь. Я тебя держу. Джейс сделал шаг вперёд, Виктор запутался в ногах, подставив здоровую — нет, больную, нет, снова здоровую, и отвёл взгляд, борясь с желанием выскользнуть из объятий, снова схватиться за трость и запереться в комнате до конца новогодней суеты. Он, кажется, жалел, что решил попробовать, жалел, что поддался ложному порыву, доверился случаю и в очередной раз попытался почувствовать себя… Нормальным. Почти здоровым. Не ограниченным. А Джейс терпел. Терпел, направлял и подталкивал в нужном направлении. Джейс хотел танцевать, хотел простых предпраздничных радостей, хотел ёлку и огни — и точно заслуживал большего, чем не умеющего пользоваться ногами инвалида. В груди противно царапнуло, и Виктор едва не расплакался, как оставшийся без подарка трёхлетка. — Зеркаль мои движения, — Джейс снова шагнул, и Виктор отвёл назад ногу, в которую тесно упёрлось не-чужое бедро. У него получился почти полноценный шаг. — Вот так, да. Теперь в сторону. Виктор чертыхнулся, наступив Джейсу на пальцы, и заметил, как сильно сжимает смявшуюся в кулаке футболку. — Умница, Вик! Джейс смотрел на него с таким восторгом, с такой нежностью и гордостью, что и так подгибающиеся ноги стали подгибаться в два раза сильнее, едва не заставляя его полностью повиснуть на любезно подставленных руках. Какой же стыд. — Аккуратно, — Джейс ловко подхватил его за пояс, поднял, прокрутил половину оборота и так же бережно поставил, позволив больной ноге мягко коснуться пола. Ещё через несколько предсказуемых движений Виктор, окутанный переливистой мелодией, светящимся радостью взглядом Джейса, его запахом, его силой, его до сих пор таким удивительным здоровьем и жизнелюбием, растворился в подобии танца. Он позволил себе ошибаться, позволил топтаться по босоногому Джейсу, спотыкаться об его ноги, падать в его руки и иногда вздрагивать от боли. Виктор позволил себе расстраиваться, наслаждаться, вслушиваться в льющийся из проигрывателя голос, изредка цеплять взглядом пейзаж за окном и делать Джейса счастливым. А Джейс… Джейс, кажется, и правда был счастлив. Его сердце стучало так быстро, что готово было вот-вот выпрыгнуть из груди, удариться о пол и вернуться на место, чтобы продолжить танец. Его дыхание, его жаркое, торопливое, но такое расслабленное дыхание щекотало Виктору макушку; выбранный ритм позволял отвлечься от стоящей неподалёку трости и, наконец, вырвать из неё проросшие внутрь корни. Виктор, с пяти лет не выпускавший из рук трость, танцевал, впервые за долгое время чувствуя воздушную лёгкость не-ограниченных возможностей. — Я бесконечно тебя люблю, — когда последние ноты мелодии стихли, Джейс обнял его так крепко, что у обоих хрустнули рёбра. Нагнувшись, он загнанно дышал Виктору в плечо, гладил костлявую тощую спину, и даже не думал отстраняться, когда тот вдруг вздрогнул и испуганно забегал глазами по комнате. Виктор стоял. На двух ногах, не чувствуя ничего, кроме теплой и влажной кожи прижимающегося к нему Джейса, собственного сердцебиения и клокочущего внутри страха. Он стоял так всего мгновение, считанные секунды, пока одна песня сменялась другой, но в этой трогательной и обезоруживающей незначительности была заключена хрупкая искорка жизни. Ногу свело болезненной судорогой — Виктор плотнее прижался к Джейсу и схватился за его руку, как за последнюю ниточку спасения. Терпел. Не издал ни звука, побоявшись испортить момент чистого счастья своими грязными руками. Он не хотел возвращаться в мир, где была трость, ампулы обезболивающего, бессонница и уставшие пальцы Джейса, по десятому кругу разминающие окаменевшие мышцы. Не хотел видеть в зеркале хромую и беспомощную неспособность. Не хотел видеть себя ограниченной возможностью здорового и выносливого Джейса. Виктор цеплялся за него в попытках ухватиться за им же подаренный островок несуществующей действительности, но снова схватился за трость. Никуда не исчезавшие корни снова вплелись во вспотевшую ладонь. Когда Джейс отстранился, Виктор почувствовал расползающуюся по плечу влагу. Покрасневшие глаза Джейса смотрели на него безгранично сияющей чистотой. — Мы справились, Вик. Ты правда мой Санта! — Джейс снова задрал нос, снова окинул взглядом — разве что, чуть более довольным — комнату и устремился к примелькавшейся мишуре. — Только музыка… Так себе, правда. Надо будет чего-нибудь нового подыскать. — Мне тоже не нравится, — ответил Виктор, подойдя к окну и уставившись на отпечатавшуюся на нём кривую улыбку. Наверное, в изматывающей предпраздничной суете у каждого должно было быть новогоднее чудо. Своё Виктор, с пяти лет не выпускающий из рук трость, уже нашёл. — Ай! Он обернулся на шум, увидев, как Джейс смотрит на упавшую ёлку и растерянно хлопает глазами. — Оно само, Ви, я не трогал, честно! Ради чуда Виктор мог побыть и хмурым хромым Сантой. Всего один предпраздничный день.