Хлопья снега в стеклянном шаре

С этим городом, пожалуй, случилось в свои годы всякое. На него в бытность военной базой рушилось небо, обвивая гибельным серебром всё живое вокруг. Его поражала гнилью смерть немногих, кто пытался выжить на пепелище. Его обгладывали до костей падальщики-мародёры, не ведающие жалости. И всякий раз, восставая из пепла, Полис не терял одного — надежды. О том, как же так получилось вообще, пронести сквозь такие непростые времена старую традицию праздновать смену года, Бруту рассказал в свои годы Тесей. А тому — ещё в бытность тощего мальчишки с маллетом — разумеется, Бард, кто же ещё. Другие особо-то и не помнили, откуда всё началось. Горожанам, как правило, мало дел до истоков — чего, почему и зачем. Помнили старики, строящие Полис из пепла умирающего мира. Помнили обременённые платиновой властью — впрочем, с каждым днём в последние годы границы статусов только размывались, рождая всё новые и новые союзы, чувства и переплетения. Но, если уж браться за тяжкий труд воспоминаний, то изначально, кажется, память об этом принёс Бард. Именно он рассказывал давным-давно о празднике, что объединял людей в надежде и тепле, окутывал зимними мягкими объятиями, нежными песнями и хрупкими эмоциями, что растут между людьми цветами омелы. Тогда это называлось Рождеством, и на руинах былой жизни люди верили. В то, что справятся, в то, что завтрашний день не будет последним, и в то, что когда-нибудь всё будет хорошо. Вот только Полис, словно противоречивый подросток, уж слишком стремительно переделывал в угоду себе всё, что осталось от угасающего мира. С годами пророк, во имя которого и звался праздник, потонул во времени и сверкающем блеске, а Рождество прочно срослось со сменой года. Ведь Полису больше не нужна была вера в выживание. Да и вера в целом давно стала атавизмом, вместо себя пустив знание. Всё, как говорится, быльём поросло. Внимательно рассмотрев себя в зеркало при режущем свете белой лампы, архонт чуть устало прикрыл глаза, окутанные пеленой блеска. Стилист постарался на славу, что над лицом, идеальном при любом освещении, что над костюмом — белоснежным, летящим от любого движения, подвижном, искристом и в целом схожим со смешной подкупольной зимой. Зима эта особенная: такую, наверное, было бы принято рисовать на открытках. Снег идёт крупным пушистыми хлопьями, хотя вокруг вовсе не холодно — температура под Куполом едва ли достигает нуля. Приземляясь и складываясь в сугробы, что не тают не иначе как чудом физики — а если точнее, то химии, если взглянуть на состав этого самого снега — он лепится в идеальные снежки и хрустит под ногами так, что заслушаться можно. А самое главное — этому снегу не суждено стать слякотью. Всегда пушистый, всегда идеальный и способный исчезнуть тогда, когда всем надоест — разве не прелесть? Зима в Полисе тёплая, ласковая и совершенно игрушечная, а большего, наверное, в новом мире из угроз и выцветшей земли, им и не надо. Всё-таки ручной климат-контроль — это одно из лучших изобретений нового человечества. Брут усмехнулся собственному отражению, словно пытаясь найти в том изъян, о котором можно будет достойно волноваться всю ночь, или хотя бы до выступления — этот пост он занимал, считай, семь лет, а цепляться к себе даже не попытался перестать. Это, наверное, уже больше походило на добрую традицию, чем на дурную привычку. Пальцы едва заметно сжимали подушечками тонкий белый планшет с и без того наизусть выученным текстом будущей речи, которую предстояло сегодня преподнести очаровательным горожанам. Изъян всё никак не находился, бутылка тоника игриво поглядывала на него из шкафа, но, кажется, так и останется нераспечатанной. План был простой — выступить, закончить дела на сегодня, а после — заснуть, словно в последний раз, и забыть об этой чёртовой подготовке, словно о страшном сне, до будущего года. В конце концов, разве он не заслужил? Ох, ещё бы, усмехнулся внутри Брута самодовольный, жаждущий похвалы мальчишка, к Новому году они начали готовиться где-то с два месяца назад. Прогрев был долгим, но не особенно сложным — мало того, что от любого грандиозного праздника эти люди пылали восторгом, так и годы, проведённые в крутящемся кресле в высокой башне архонта таки принесли плоды. Город стал даваться проще, а на фантомную тень отца Брут оглядывался лишь иногда, и то с мягкой усмешкой, будто желал поделиться с ним чем-то, что больше никто не поймёт. Высотные здания, охваченные огнями, игриво заглядывали билбордами в панорамные окна башни архонта, а те из растений, что были особенно теплолюбивы, прятались под защитным покрытием до конца игрушечного холода — чтобы ни одна часть экосистемы города не жаловалась и не страдала. Пышный розовый цветок на крыше телестудии переливался под вечерним светом, не боясь ни открыточных хлопьев снега, ни едва заметного ветра. Уж больно крепкий вырос, ему и погода нипочём. В такие моменты посреди озера из тревоги, что образовалось внутри за годы, вдруг прорастал пунцовый свет нежности. То ли братской, то ли, быть может, отцовской любви к тому, что сейчас творится там, снаружи. Жаль только, что не все в этом году сумеют увидеть, каким Полис способен быть красивым. Внутри пробежалось мышью болезненная мысль, а взгляд архонта, опоясанный золотым блеском сценического макияжа, устремился в почти полностью ночное небо. Может быть, он ещё успеет? Может, то, что в последнюю неделю он совершенно перестал выходить на связь, ничего не значит? Взгляд прорезал чёрные небеса вместе с полимером Купола, но вернулся обратно ни с чем. Как обычно. — У нас всё готово, Брут. — Метида, пожалуй, была настоящим рекордсменом в области неожиданных и крайне бесшумных появлений где-то поблизости. Невысокая, но непростительно родная фигурка проникла в кабинет неслышно, отметившись на периферийном зрении, и почти сразу вызвала усталую, но настоящую улыбку. У неё и правда всё готово. Чёрно-синий блеск платья до колен, белоснежные открытые плечи, усыпанные шиммером космические локоны, скрученные в какую-то удивительную причёску. Если бы чёрный авантюрин был человеком — он почти наверняка выглядел бы именно так. Светлое аккуратное лицо в имиджевых очках и с броской помадой вдруг еле заметно исказилось лишь при одном взгляде на Брута. Кажется, в один момент она раскусила всё. И тревоги, что мешали спать, и вопросы, что роились над головой чёрным облаком, — Извини. Новостей всё ещё нет. Если честно, не думаю, что он успеет. — Да, я уже это понял. — видел бы только Брут, как моментально посмурнел, стоило только признать правду вслух. И без того призрачная надежда таяла на глазах, и поделиться этим было почти что не с кем. Сцилла начнёт утешать, причём слишком активно, впихивая в глотку своё «всё будет хорошо». Афину дёргать с такими вещами он просто не станет. А Лия, что в последние годы всё сильнее становится схожа со своей матерью, лишь всплеснёт руками: а я же тебе говорила! Впрочем, осознав, насколько непразднично он выглядит, Брут мгновенно улыбнулся почти по-настоящему. Ведь ключевое слово всё-таки было «почти», — Ну, впрочем, не в первый раз? Пустоши непредсказуемы. Повезёт, если он вообще в порядке, если честно. — Если хочешь знать моё мнение, то слишком много чести кое-кому. — фыркнула Метида, словно недовольная кошка, заглядывая украдкой в текст речи своими внимательными глазами. Ничего не упустит, всё подрихтует, везде поправит, — Мог бы хоть сообщение набросать, в самом деле. Ну-ка сядь, дай глаза тебе чуть подправлю. Ты зачем их руками трогал? Филомен что, зря старался? — Да и беспокоился бы я о другом, знаешь. Ну подумаешь, не успеет. Мне главное, чтобы он вообще прилетел, понимаешь, а не остался там, где-нибудь посреди пустыни, со сломанными ногами и потерянный. Чтобы их чудовища не съели и мародёры не разобрали на кусочки. Разве я так много прошу? — безукоризненно послушавшись и позволив чужим ловким рукам бережно поколдовать со съехавшим карандашом, Брут честно попытался перевести тему. Жалеть себя — занятие приятное, но в перспективе бесполезное, и уж точно неподходящее для его статуса. Нет, не статуса. Должности. Лучше будет выразиться именно так, — Ну всё, хватит с тебя. Ты ведь не меня пожалеть и по голове погладить пришла? Рассказывай, как там всё? — Я уж думала, не спросишь. — нотка золотистой гордости мелькнула в голосе, тут же позволяя представить масштаб проделанной работы, — Вот ты тут работаешь-работаешь, носа не показываешь последний месяц, а там знаешь что творится? Знаешь, как город украсили? Они тебе проект, конечно, приносили, но это надо живьём увидеть. Вкратце: трибуна готова, выступишь так, как хотел. Подключение будет выведено на все большие экраны. Так что больше не смей тереть глаза, понял меня? Там и крупных планов будет немало, тебя все хотят видеть. Речь подготовил? Отрепетировал? Ты не молчи, ты отвечай. Молчать после речи будешь, во сне. — За кого ты меня принимаешь, а? Голова была пуста, как земля в первый день своего рождения. Слова не собирались в единое целое, даже выученные наизусть множество раз и выдолбленные на коре мозга самым варварским способом из всех. Внутри черепа стоял надутый ком с горячей водой, что вот-вот грозился лопнуть от противоречивых мыслей, ни одна из которых не относилась к выступлению. Выступление в этом году обещало быть весьма помпезным, ведь, как ни крути, а показать себя молодой архонт любил. Даже в полумраке закрытой от людей трибуны на высоте одной из центральных башен города было отлично слышно, как шумят люди снаружи. В чём-то Метида была права — непозволительно много он обделял этих очаровашек своим вниманием. Выступление, что прежде он записывал заранее, сегодня предстояло отыграть в прямом эфире, громко и публично, подарив улыбку и воздушный поцелуй каждому маленькому взгляду. Мысли об этом иррационально грели всегда, позволяя ненадолго расслабиться и вспомнить, что он всё-таки в своей стихии. Он дома, в окружении тех, кто рад его видеть, а там, снаружи, ждут тысячи взглядов, доверяющих ему. Сегодня и на несколько приграничных дней приостановилось всё — стройка снаружи Купола не шла, позволив рабочим нагуляться и провести побольше времени с семьями. Государственные подарки розданы, обещания и дорожная карта сформированы. Курс вперёд известен, и выглядит он пока что прекрасно. Кошачьи шаги за спиной едва ли позволили выглянуть ненадолго из этих нежных мыслей, вклинившись запахом алкогольного тоника. Безошибочно — это была пьяная вишня, любимый вкус этой зимы. — Всё в порядке, архонт? — несмотря на то, как сильно и старательно Брут прививал своему окружению фамильярно-дружескую манеру общения, стилист по имени Филомен никак не желал сдаваться. Осторожничал, разговаривая негромко, бархатисто и низко, держал дистанцию, и в целом относился к своей работе как к искусству, работать с которым могут только очень тонкие руки. С другой стороны, несмотря на всю осторожность, кажется, он был точно на своём месте, и Брут не пытался его продавить. Высокая статная фигура рядом деликатно протянула бокал с шипучим красным напитком, кивнув еле заметно. Сам в изумрудно-зелёном, сдержанный и тихий, он явно слишком легко считывал чужие эмоции. Тесею бы он не понравился. А Брута устраивало, например, — Вот, возьмите. Пусть кровь побежит быстрее. — Мысли ты, что ли, читаешь? — впрочем, загружать его своими переживаниями тот не собирался. Филомен и без того посвятил ему сегодня непростительно много времени. Брут мягко сделал глоток и улыбнулся, чувствуя, как обжигающая вишня побежала по глотке, спускаясь куда-то вниз и быстро разогревая всё тело, — Нет, всё в порядке. Просто проговариваю в голове речь. Осталось-то всего пара минут. Спасибо за заботу, на самом деле. — Не вам волноваться о таких вещах, архонт. — вдруг улыбнувшись неслышно, Филомен ласково поправил бутоньерку, что крепко цеплялась за костюм Брута люминесцентным цветком нового вида, что совсем недавно вывел отдел ботаники, — Вы во многом доверяете моему мнению, и, если позволите, выскажу его и сегодня. Вы никогда не подводили своих людей, даже в самые тяжёлые дни, и сейчас всё будет в порядке. Даже то, что волнует вас больше всего. Ненадолго Брут замолчал, мерно покачивая бокалом и заставляя жидкость внутри того закручиваться в тёмно-красную шипучую воронку. На руке мягко поблескивала заветная платина. Там, снаружи, завлечённые слухами о необычном выступлении и сюрпризе на площади, его ждёт море людей. Его людей. Уже семь лет как полностью его, а неофициально — почти что десять. Каждый из этих людей, живущих свою жизнь, сегодня пришёл посмотреть и послушать, что же он скажет. Они все там, внизу — взволнованные взрослые, очаровательные дети, непрошибаемые подростки и умудрённые старики. И все пришли сюда ради него. Люди, которыми город живёт, которые возвысили его и не дали остановить своего хода даже в самоё тёмное время. Именно их нужно благодарить за то, что каждый новый год краше предыдущего, ведь это они, кровь и сосуды Полиса, его кости и нервы, не дали ему рассыпаться под натиском мира снаружи. Эти люди выбрали его, когда в том была нужда, приняли его на посту основателя, а значит, верили в свой выбор — на своём веку Бруту не доводилось сталкиваться с бунтами, и помнить об этом было прекрасно. Из огромного гнезда с неоперёнными птенцами, что греются друг об друга, лишь бы выжить, Полис стал могущественным, чуть не неуязвимым домом, и заслуга в этом каждого из них. При мысли об этом сердце забилось чаще, омытое теплом тоника. Под сценическим макияжем Брута бросило в румянец, что было не рассмотреть под блеском и маской шарма. Эти фантастические люди, делающие город лучше каждый день, строящие дома, спасающие других, да и просто живущие здесь — каждый из них решил сегодня поделиться любовью с ним. Наверное, это можно считать высшей формой похвалы? Поймав себя на мечтательной, почти глупой улыбке, Брут рассмеялся негромко, наконец-то вынырнув из своих мыслей. — К чёрту всё. Не собираюсь говорить по бумажке. В конце концов, что же я, не смогу сказать, что люблю их? Мне тут соврать будет не в чем. Они заслужили чего-то настоящего. — и, поймав одобрительный взгляд стилиста, Брут одним глотком допил остаток тоника, возвращая пустой бокал на небольшой поднос. Даже если главный повод для волнений не успевает к празднику и уже вряд ли появится, разве это повод лишать своих людей заслуженной нежности? Ну уж нет. У них всех будет прекрасный праздник, и Брут за это отвечает, — Спасибо, Филомен. Это было нужно. Обожаю знать, что вы все — мои настоящие друзья. — К вашим услугам, архонт. — морщинки собрались вокруг глаз стилиста в лёгкой щемящей нежности. Похоже, что всё и правда понемногу налаживается. __________________________________________________________________________ Когда летишь так быстро, как у тебя самого в голове не укладывается, на звуки ориентироваться бывает тяжело. Северные ветра за Куполом тяжёлые, и даже самое новое оборудование, которым их оснастили в последний раз, сопротивлялось им не без труда. Навигатор работал исправно, а вот связные передатчики накрылись пару дней тому назад, потерявшись в снегу. Летели стремительно, сквозь бьющую в рожицы вьюгу, прорываясь и сопротивляясь, туда, на заветный неоновый свет, что виден был за многие километра вокруг. Словно мотыльки на огонь, что не убьёт их, а примет внутрь, в свои долгожданные объятия. Икар научился скучать по дому с тех пор, как тот снова появился в его жизни. Ждать возвращения было настолько же приятно, насколько и вылета навстречу приключениям. Ведь прекрасно знал, что там, под полимерным слоем света и невидимой мягкой защиты, их ждут. Он возвращался всегда, с разницей где-то в несколько месяцев, и всегда это было особенным событием, но путь домой к Новому году всегда был особенным — ведь звуки, которыми был наполнен подкупольный город, было слышно так хорошо, что местами даже вибрировала земля. Он был нипочём ни диким животным, ни уж тем более всяким диким людям — мародёры в суровые зимы прячутся так далеко, как можно, чтобы насмерть не околеть. Крылья несли стремительно, едва ли поспевая за шальной мыслью своего хозяина. Летели косяком, чтобы видеть друг друга в стремительно темнеющем небе, и ориентировались на заветный свет под огромным стеклянным шаром. Ох, на самом деле огромным — во сколько раз Полис вымахал при новом архонте, лучше даже не считать. Икар приземлился стремительно, плюхнувшись на обе крепкие ноги прямо перед КПП. Надо поспешить, до новогоднего обращения оставались считанные минуты — хотя, если честно, вообще чудо, что удалось на него успеть, ведь против было буквально всё. Заснеженное кудрявое создание ворвалось в пропускной пункт, озарив работника улыбкой, сотканной из ужаса, спешки, очарования и запоздалого веселья. Дышал, кажется, так глубоко, что мигом покрыл конденсатом всю небольшую комнатку. Павлоса, что пропускал их уже сотни раз туда и обратно, узнал мгновенно — и это было, впрочем, взаимно. — Вы успели! Ох, мамочки, вам надо спешить, очень спешить! Архонт уже начал речь! — вспыхнул тот, поправляя на возрастном лице рабочие очки — из тех, что сканируют пропуск на подлинность. Второпях принявшись оформлять всех по очереди, бедняга Павлос, тёплый и душевный человек, то и дело суетился и пришёптывал что-то себе под нос, — Я-то ладно, я трансляцию смотреть буду, вон, сюда скоро жена придёт. А вы идите, идите-идите, ещё успеть можете! Ступайте, Икар, ступайте, вам некогда засиживаться. Давайте, бегом-бегом! — Ну вы быстрый! С новым годом вас! — и, поймав краем уха смущённое «уж не быстрее вашего буду», Икар бросил на команду полный торопливого извинения взгляд. Впрочем, не за что было просить прощения, ведь спешили сегодня все. Кто-то к семье, кто-то в ближайший бар, а кто-то — на площадь, к остальному народу. А у капитана был свой собственный пункт назначения — и, распахнув крылья, он без какого-либо зазрения совести взмыл одним быстрым рывком под самый Купол. В эти часы на окраинах, в районе границы, никого толком и не было — замечание о полётах в черте города пока могла сделать лишь Фемида своим вездесущим голоском. Тёплый воздух вперемешку с хрусткими снежинками обвивали лицо и руки, лаская прибывшего гостя, а тот лишь ускорился, устремившись на шум, что доносился с центральной площади. Ждать было некогда, и, Икар надеялся, полёт внутри Купола ему сегодня простят. Крыша одного из высотных зданий площади отлично подойдёт для того, чтобы всё рассмотреть в деталях. Капитан торопливо приземлился на ней, среди холодостойких лоз и антенн телевидения, сел на самый край и свесил ноги с высотки, наконец сумев обратить всё своё внимание на сверкающий новогодний Полис. Глаза разбежались настолько, что, кажется, грозились вовсе выскочить из орбит. Охваченный золотисто-зелёным сиянием, Полис красовался праздничным нарядом, словно принц на званой встрече. Завораживающие огни были всюду, перемигиваясь с мониторами для рекламы. Внизу всё, кажется, было затоплено тёплыми счастливыми людьми, палатками с причудливой едой, уличными артистами и фонтанами, что вместо воды били этими удивительными снежинками. Тепло было настолько, что щёки мигом заалели, замученные вьюгой снаружи — здесь на термометре стоял едва ли ноль, а сугробы держались, надо же. Снежинки скручивались в вихревые потоки, воронки и хороводы, спускаясь на очарованные головы горожан. А посреди площади, словно удивительная дань прошлому, воздвиглась новогодняя ёлка, согласно традициям старого мира. Историю помнить важно, и, похоже, Брут хорошо держал это в голове. Конечно же, живой ель не была — сотканная из цветного полимера, яркая и красочная, она лишь своей формой напоминала дерево, но, похоже, это перламутровое счастье, увенчанное звездой, всем нравилось. Когда-то, давным-давно, когда они оба были юношами, только-только получившими билет в жизнь, Тесей рассказывал об этом празднике — о том, что когда-то давно, в мире, в котором никто и не помышлял о падении неба, родился пророческий мальчик, что впоследствии основал вокруг себя учение о доброте и любви. А потом почему-то вдруг все решили праздновать день его рождения, придумав кучу сопутствующих мифов. Послушать — так дикость. Впрочем, рассказывал, несмотря на своё неверие, с какой-то удивительной нежностью — вспоминая, как грелись друг об друга, как жгли свечи, гадали на бумажках и загадывали желания. И как ему самому, юному, но уже поломанному новым миром, неизвестный оставил на пороге подарок. На вопрос, от кого же он был, Тесей тогда умолчал, сказав, что хватит с них двоих на сегодня небылиц, но, наверное, теперь до этого догадаться было гораздо проще. Вокруг ёлки столпился удивительный разноцветный народ — все нарядные, украшенные, светящиеся неоновыми огоньками и в большинстве своём сжимающие в руках бокальчики с яркой синей тонизирующей шипучкой — похоже, что её выдавали где-то поблизости бесплатно. Вот только совсем не она стала главным поводом приковать к площади свой внимательный взгляд. Почти физически Икар вдруг почувствовал, как по сосудам бежит мальчишеская радость, осознавая, какой удивительный способ в этом году архонт выбрал для новогодней речи. Рекламные билборды, обычно охваченные всякой потребительской чушью и новыми гаджетами, сегодня все до единого транслировали одно и то же блестящее, красивое, очаровательное в своей стерильности лицо. Взгляд второпях заметался в попытке найти его, но почти тут же упёрся в одну из деловых башен в центральном районе, прямо напротив бесконечного человекопотока — башня была на ремонте, и, похоже, кое-кто решил этим воспользоваться. Её серединная часть распахнулась, словно ширма, открывая за собой трибуну, и именно там, на самой границе здания, на огромной высоте — впрочем, не настолько огромной, чтобы было нельзя рассмотреть — и красовался сегодня своей белоснежной фигурой архонт. Он сверкал, словно живое воплощения всех на свете ветров. Охваченный блеском и лёгким костюмом, что развевался вокруг волнами, обвивая его белым нежным касанием, он обводил яркими глазами своих горожан, ни на мгновение не прекращая говорить — громко, радостно и возвышенно, словно совсем юный мальчик. Тонкие пальцы сжимали ножку бокала, где тоже плескалось что-то хорошее. Сердце на мгновение дрогнуло непослушно, а взгляд примагнитился к волшебной фигуре правителя, пронизывая того насквозь и находя под масками и множественными блёстками Брута. Своего, родного Брута — который наверняка волновался, ждал и не верил. Который ломал пальцы и нервничал, наверняка выкладываясь Метиде. А та, наверное, ругалась на Икара, желая хоть как-то помочь. Внутри которого сейчас почти со стопроцентной точностью урчит тревога, ведь он не знает, что те, кого он всегда с таким трепетом ждёт из дальнего странствия, уже смотрят на него очарованными глазами. Взволнованный, но не показывающий этого ни одним мускулом своего лица. Сильный, изящный и красивый, он не прекращал сверкать ни на секунду, окутывая всех вокруг спокойствием и любовью. Икар грелся в этой волне света, словно опоздавший гость, и только и мог улыбаться, зачарованно рассматривая его, такого взрослого и такого свободного в своей стихии. Белоснежный и мягкий, словно ванильное мороженое, и сияющий перламутровой уверенностью, как морская жемчужина — таким теперь был его Брут. И это было лучше всего. — Полис окреп, вырос и стал лишь сильнее за прошедший год, и благодарить за это я могу лишь вас. Каждого из вас, что каждое утро встаёт и живёт свою уникальную, удивительную жизнь. Лишь благодаря вам этот город растёт, процветает и возвышается, словно удивительный цветок среди гибельных пустошей. Лишь благодаря вам он способен расти и двигаться дальше, и словами нельзя передать, как я благодарен каждому из вас за вашу любовь и преданность. Наше движение не остановить, а наше солнце будет сиять и впредь, озаряя нашу дорогу. Лишь выше и выше, мой дорогой Полис, вперёд и вверх! — и, словно по волшебству, именно в этот самый миг, когда уверенная речь, явно сотканная на ходу, а вовсе не по бумажке, добралась до этих чудесных слов, взгляд архонта вдруг на мгновение застопорился. Прямо сейчас, пусть и незаметно для народа, но Брут таращился во все свои блестящие золотом глаза на противоположную от себя крышу. На мгновение проглотил слово. Уставился, словно испуганный мальчишка, не верящий толком своему счастью. Икар отчётливо, словно в силок, поймал его искристый взгляд, прищурившись в улыбке, и пальцем показал — тш-ш! Ни к чему привлекать людское внимание, ведь все билборды сейчас зеркалили его лицо. Пусть всё остаётся как есть. Заглядывая в один из экранов, Икар отчётливо видел, как каменное спокойствие в глазах сменилось волнением, почти что трепетом, а речь почти тут же искренне, восторженно дрогнула. Подушечки пальцев сжали ножку бокала посильнее. В каждом движении человеку, что хорошо его знает, читался подавленный испуганный восторг. Никаких сомнений, Икара здесь ждут всегда. И всегда так, словно в первый раз, — И именно поэтому сегодня, в этот день, когда позади ещё один восхитительный год, я хочу поднять этот бокал за вас. За это время мы добились великого множества вещей, но впереди у нас ещё больше. О таких людях, как вы, я мог лишь мечтать, когда всходил на свой пост. За тебя, мой дорогой Полис, за твои достижения, твои мечты и твоё светлое, безоблачное будущее! Архонт подступил к самому краю башни и, прикрыв золотые веки, деликатно выпил, прижмуриваясь от удовольствия, словно кот на солнышке. Икар хорошо узнавал этот лукавый взгляд и, привстав со своего места, уже хорошо понимал, что сейчас следует сделать. Крылья распустились за спиной неоновым сиянием, никем не замеченные в праздничном волнении, готовые в любой момент сорваться на помощь. Брут вдруг поднял глаза, озарив ими своего запоздалого любимого гостя и, бессловесно подав сигнал, отбросил бокал в сторону, беззаботно смеясь навстречу летающим камерам дронов. Мгновение — и шаг, отделяющий Брута от искристого зимнего воздуха, оказался пройден. Белоснежная фигура полетела вниз стремительно и так страшно, что, если бы Икар не знал себя и свои крылья, то уже, наверное, окостенел бы от ужаса. Испуганный Полис дружно охнул, схватившись на мгновение за головы, но почти тут же сияющая неоновым светом фигура просвистела мимо, подхватывая архонта в обе крепкие руки. Толпа взвизгнула радостным адреналиновым очарованием, закричала, словно на концерте любимой селебрити, а хохот Брута, что до сих пор транслировался в микрофон, разлетался по площади звёздным светом. Доверительный, ласковый и способный на огромные прекрасные глупости, прекрасно зная, что его поймают и не дадут разбиться. Крепкие крылья держали обоих без нареканий, музыка вскоре затопила площадь, а речь правителя была официально закончена. До заветной смены года оставалось всего ничего. Вокруг разлетались послушные снежинки, когда они оба приземлились на тёмную крышу, никем не замеченные, и крепко встали на ноги. — Ты! — воскликнул Брут, срывая с себя микрофон и почти в тот же миг, не дав даже попробовать оправдаться, налетел на Икара пушистым белым объятием. Крепким и необходимым настолько, что прожить было иначе нельзя. От него пахло молоком и ванилью, безопасностью и домом, возмущением и безграничной пылкой любовью, — У тебя нет совести! Ты со всех радаров пропал! Тебя было не найти, я думал, что ты в беде! Даже не знал, куда за тобой посылать! Объяснись! — В следующий раз не поймаю. — расхохотался Икар, чувствуя, как на пыльных щеках остаётся чужой глиттер. С огромным удовольствием он утонул в чужих объятиях и эмоциях, что прилюдно Бруту совсем не свойственны. При нём он мог позволить себе быть настоящим, живым и искренним, и это было высшей наградой, — Ладно, прости. Накрылся наш передатчик для связи. Нас неделю назад затопило и, как бы я ни старался, реанимировать его не смог. А запасной зарядить некогда было — домой торопились. К празднику успеть. Честно скажу, там, снаружи, всё было против нас. Чудо, что я вообще сегодня всё-таки здесь. — И правда, не иначе как чудо. Спасибо тебе. — мягкие ласковые руки обвели его лицо по контуру, напитывая своей любовью, а в глазах вперемешку с возмущением теплился по-настоящему детский восторг. Они оба были слишком взрослыми, чтобы позволить себе это, и только друг с другом такие эмоции обретали истинную ценность, — Вот как мы поступим. Прямо сейчас отправимся в башню, переоденемся и пойдём гулять. Сегодня весь город не спит. Мы не лишим тебя праздника, понял меня? Сейчас же спускаемся отсюда и вперёд. — «Вперёд и вверх», ты хотел сказать? Мне понравилось. Говори так почаще. — и, уловив в ответ едва заметное смущение, Икар послушно распахнул светящиеся крылья за спиной, — В этот раз я останусь тут на подольше. Будет время рассмотреть всё. А теперь держись за меня крепче. Спикировали они стремительно и восхитительно, волшебно быстро. Даже крепко прижимая к себе Брута, словно величайшую ценность на свете, Икар был способен летать, словно ласточка — ох, ещё бы, ведь нередко случалось так, что у кого-то из отряда отказывали крылья в пути. Руки закалились и были способы поднять очень многое, важно было только правильно схватиться. Праздник растекался по улицам огнями и смехом, светом клубов и баров, игрой в снежки на улицах и новогодней восхитительной Деметрой, что принялась вещать с экранов сразу после обращения. В башню ворвались бегом, хохоча и воровато оглядываясь, словно вчерашние мальчишки, и, второпях переодевшись во что-то, что позволит хоть отдалённо смешаться с праздничной толпой, а в частности Брута укутав в мягкий капюшон, выскользнули наружу. Полис поглотил их мгновенно, окутав праздничным сиянием перламутровой ёлки, изумительных высоток, уходящих под небосвод, и теплейших людей, что, казалось, не особо-то их теперь и замечали. Радостные, счастливые и беззаботные, отложившие все свои дела на этот счастливый день, они веселились и всё ближе и ближе оказывались к тому, чтобы стать настоящими — ведь два года назад, по целой серии причин, влияние браслетов на людей медленно, но верно ослабевало с каждым днём. Каждый день они чувствовали немножко больше, чем прежде, таковы были новые правила, признавшие браслеты пережитком прошлого. Ещё несколько лет — и они окончательно станут лишь простым паспортом, никак не связанным с нервной системой. Впрочем, это, наверное, когда-нибудь потом, а до тех пор пускай не думают ни о чём, празднуют и смеются. Снег хрустел под ногами, послушно сминаясь в пальцах в идеальные снежки и летя архонту в голову — да так, чтобы тот в долгу не остался, и попробовал повалить его в ответ в сугроб, превращая всё в детскую потасовку. Круговорот безумного праздника плясал вокруг них случайными событиями, огнями и разговорами, а шипучий тоник открывался с характерным хлопком, выливаясь золотой пеной из бутылки непослушно. Они выпивали, танцевали и радовались, рассматривая вблизи изумительную ёлку, украшения улиц и, чего уж греха таить, строящийся монумент Основателям Брут тоже утаил от него — по его словам, там, под спрятанной на праздник стройкой прятались статуи Тесея и Барда, что вместе смотрят в светлое будущее, в знак общей памяти. Закончен памятник будет уже после праздников, когда город хотя бы немножко придёт в себя — отмечали Новый год всегда шумно, долго, насыщенно и, как правило, почти что неделю. В какое-то мгновение, валяясь вместе в сугробе, Икар осознал, что с ним совершенно теряет счёт времени. Фемида объявляла четыре часа утра, а город всё не желал утихать. Всё превратилось в какой-то безумный карнавал, смешиваясь в глазах и разуме. Как ни крути, а всякий раз к этому городу приходилось привыкать заново. И ногами, и головой. И всякий раз, наверное, прилетая сюда, Икар влюблялся заново. И в Полис, и в его белоснежного правителя, что сейчас готовился запустить в него метким ударом снежка. __________________________________________________________________________ — Нет-нет, я клянусь, у меня где-то точно завалялась одна хорошая такая бутылочка! Сейчас возьмём её и пойдём дальше гулять! Я точно помню, когда мне её подарили, я на лучший момент отложил! Подожди меня немножко, сейчас разыщу. Фемида! Где моё подаренное вино от отдела довоенных технологий? Куда я его задевал, а? А ну признавайся! — Нет необходимости говорить со мной в подобном тоне, даже если вы пьяны вдрызг. — ехидно ответила та от лица всего умного дома. Брут закатил глаза, но на большее в себе сил не отыскал — в конце концов, страшно признавать, но в этом она была совершенно права. Эти двое прошли три бара, уличные гуляния и настолько длинную битву снежками вперемешку с тоником, что ни один кусочек снега на площади, кажется, больше на своём месте не лежал, — Ваш подарок лежит за рабочим столом, в закрытом шкафу. Будьте внимательны и осторожны. — Нет его здесь! — возмущённо вспыхнул Брут, строгим взглядом окидывая одну полку за другой в поисках заветной склянки. Впрочем, настроения по-настоящему сердиться у него не было совсем, и, обернувшись на своего гостя, он искренне разулыбался и продолжил, — Слушай, подожди меня где-нибудь здесь, хорошо? Я разыщу её и позову тебя дальше гулять. Быть может, однажды проклятый умный дом прекратит издеваться надо мной. — Я защищаю вас от бытового алкоголизма, архонт. Впрочем, по некоторым подсчётам, спасать вас уже поздно. — и, выдержав театральную паузу, Фемида таки сдалась, — Бутылка лежит в ящике рядом со скульптурой птиц в вашем кабинете. Вам следует подняться туда и забрать её, пока ваш гость ещё в состоянии стоять на ногах. Ступайте, архонт. Я присмотрю за ним. Брут обернулся очень быстро — бутылка настоящего, не синтезированного вина, что совсем недавно научились производить из настоящего довоенного винограда, теплилась в руках зелёным изяществом. Она и правда была спрятана для особого случая, и сейчас его плывущим золотым глазам казалось, что лучше момента не подобрать. Критическое счастье бежало по венам, едва ли позволяя думать хотя бы на пару шагов вперёд, а румянец прорвался сквозь сорванный снегом макияж, окрасив щёки морозным алым узором. Чем ближе к ночи, тем прохладнее становится местная искусственная зима. А вот радость от неё совсем не искусственная, и это, наверное, было правильно. Город за окнами до сих пор шумел, позволяя окончательно забыть обо всём на свете. Влетев в квартиру, что пряталась под кабинетом, этажом ниже, Брут обвёл второпях гостиную взглядом — но Икара отчего-то здесь не было. Разум не поспевал за телом, такое случалось с ним крайне редко, и тотчас же Брут принялся обыскивать прочие комнаты, до тех пор, пока не добрался до большой, просторной спальни. Тёмная в это время суток, с включенным ночным светом — похоже, что Фемида позаботилась — она удерживала все лишние звуки снаружи, оставляя в помещении лишь способствующий белый шум. А на постели, белой, огромной и мягкой, словно облако, трогательным усталым кульком лежал Икар. Он спал так крепко и сладко, что лишь еле заметным сопением умел выдать себя. Похоже, что не удержался и прилёг, прямо как был, в одежде, и не сумел удержать под контролем нетрезвый мозг и вымотанное нагрузками тело. Он спал, словно маленький зверёк, беспробудно и глубоко, чуть приоткрыв рот и разбросав по подушке удивительные густые локоны, а дыхание было медленным и мерным, что бывает только в самых глубинах сна. Под сердцем разлилась какая-то почти медовая нежность. Похоже, что дальше гулять не пойдёт никто из них. Не умея оторвать взгляда от зрелища, Брут неслышно приблизился, силясь не нарушить его покоя — хоть и догадывался, что при всём желании не получилось бы. Подарочное вино осталось рядом с прикроватным столиком, нераспечатанное, а сам архонт неслышно присел рядом, касаясь пальцами мокрых от снега волос. Завтра станет ещё более кудрявым, чем обычно, и будет бухтеть в тщетных попытках расчесаться. А ещё, вероятно, будет болеть — он не очень хорошо воспринимает алкоголь и наутро всегда страдает. Впрочем, Брут не был бы собой, не окажись он готовым окружить своего гостя любой возможной заботой, пока тот в уязвимом состоянии. Кровать затягивала медленно, но беспощадно и неукоснительно, и очень скоро архонт, как был, в маскировочной одежде, оказался совсем рядом, чувствуя, как сонный гость дышит теплом ему в шею. Тепло побежало по венам, разгоняя алкоголь и человеческое счастье, а желание встать с места с каждой секундой утекало сквозь пальцы. В какой-то миг сонные руки Икара вдруг оказались совсем близко и обвили так крепко, что шансов на то, чтобы смыть праздничную раскраску, совсем не осталось. Впрочем, было уже совсем всё равно. Мягкая постель приняла обоих в свои объятия, позволяя провалиться в себя безвозвратно, а раскалённый, ласковый, живой Икар сопел рядом, затопив своим человеческим и долгожданным теплом. — С новым годом, Икар. Брут бережно прижал того к себе, лишь бы не разбудить, поцеловал неслышно в висок, и вдруг почувствовал, как веки всё тяжелее держать открытыми. Похоже, что сегодня качественного сна требовали они оба. Где-то на улице продолжался новогодний шум, но за блэкаут-шторами и шумоподавлением слышно не было ничего. Лишь сонный белый шум и мягкий синий свет ночника, убаюкивающий их обоих, словно тех же приютских детей. Нежность окутала Брута щемящей ласковой болью, позволяя провалиться в самые лучшие свои мысли, что очень скоро превратились в дрёму, а та — в крепкий сладкий сон. Грязные, мокрые и пьяные, но чертовски счастливые, они оба были на своём месте. Рядом друг с другом. Крылья поблескивали в темноте спальни, разрядившись окончательно. Новый год наступил. Завтрашним утром Полис будет тихим и пустым — ведь таких, как они, удивительно много. Люди будут рядом со своими близкими, прятаться, отсыпаться и здороветь, а техника примется убирать насыпавшийся снег. Жизнь внутри стеклянного шара снова будет идти своим чередом, и, кажется, больше никто не посмеет превратить снег внутри него в обожжённый пепел. Впереди много счастливых лет, сотканных из встреч и расставаний. А до тех пор они будут рядом. И, даже находясь на разных концах земли, никогда и никто не разлучит их. Внутри стеклянного шара по-прежнему идёт снег.