Сгорающее в мыльных пузырях сердце

От самых странных вещей Фила разделяло время. А ещё шершавая обложка книг и пара растаявших кубиков льда в стакане. Запеченная кровь из носа. Всего то пара капель. Грязная посуда, которую он должен еще успеть вымыть, это странно давит. Невыглаженные шторы и будильник в его телефоне на 4:44, который он так ни разу и не завел. Но в первую очередь — время. Его было достаточно, так много что можно захлебнуться. И тишина. Звенящая и звонкая, шумная, надоедающая. Трезвая, морозящая и одинокая. И времени у него нет. Но время есть. Лучше бы его не было совсем. Лучше бы Фила тоже не было. В его купленной в ипотеку квартире темновато и пустовато. И очень просторно, как в пустыне. И нужно включить отопление. Полы, все таки, холодные. Если так смотреть, Фил старше этой квартиры в два-три раза, но он все равно ощущает себя непомерно маленьким в этих стенах, будто будь эта квартира человеком, он бы не смел даже посмотреть в ее сторону. Как-то неловко. Натяжно и скрипуче. Но квартира хорошая, хорошо обставленная, в центре города, на седьмом этаже, с балконом. Балкон — это очень важно. В Филе говорит его детское желание построить дом на балконе и жить там круглый год. Дом из подушек и одеял, обвязанный гирляндой, теплый и уютный. В таком спрятаться от всех, и никто никогда тебя не найдет. Ну вот он у него есть, то есть балкон. А дома на этом балконе нет, там вообще ничего нет, если быть честным. И он туда даже не заходит, просто знает, что балкон есть, и ему хватает с головой. Филу двадцать шесть. Он отучился в в ВУЗе на профессию, название которой даже не сразу вспоминает и теперь по ней работает. Живет и.. просто живёт? Жены нет, детей тоже, девушки нет, отношений не планирует, как и брак в общем-то тоже. Но это так, если спросят родственники. А если спрашивают знакомые там немного другой набор фраз. Да, квартира своя. Плачу ипотеку, конечно много, не не беда, живу один. Свободен пока. Да, вы можете прийти ко мне выпить. Это в общем-то тоже все. Его о другом спрашивать некому. Но это другое Фил бы рассказал сам себе. Он любит холодный кофе и не любит когда кофе называют «оно». У него четыре свитера: жёлтый тонкий, серый короткий крупной вязки, длинный белый с длинными рукавами, довольно теплый, серый с Микки Маусом. Все шерстяные. Он вообще шерстяные вещи очень любит, особенно осенью. И осень очень любит. Но в этот раз как то не очень. У него слабое горло, именно зимой он всегда им болеет. Не знает почему, но знает, что у него слишком большие гланды. Врачи всегда удивляются, а один однажды спросил: — “а тебе не трудно с ними дышать?” Нет, Филу не трудно. У него извечный тремор. Дрожат руки, и он уже привык. Его вечно закутывают в пледы, суют кружки горячего чая в руки и говорят, улыбаясь: — Согрейся! А он уже устал повторять, что это не потому что ему холодно. Это что то неврологическое, что то связанное со стрессом и переутомлением. Так ему сказали в юности. Стоит избавиться от первопричины и все пройдет. Но от этого так просто не избавиться. Оно возвращается посезонно, как ангина зимой и купальники летом. Фил в общем-то привык. Уже осень. На улице все реже попадается солнце, оно уже не греет, только пахнет, неожиданно, летом. На нем сверкают желтые листья. Так красиво, совсем по осеннему, хотя чувствуется по летнему. Фил едет на автобусе на работу и смотря в окно, хочет кому-нибудь это показать. С кем нибудь поделиться. Но делиться видом из окна не с кем. Только с сидящей рядом женщиной с ребенком на руках. Она показывает в окно пальцем и ласково объясняет сынишке, что уже наступила осень, листики стали оранжевыми и через год он пойдет в школу. Фил тоже это слушает. И на душе становится как то двояко. Трепетно приятно, ему кажется, что все мамы в чем то очень схожи. И одновременно тоскливо. Вечером нужно позвонить своей маме. Как она там? *** Вечером он возвращается домой. Выходит на темной остановке и, закутавшись, бредёт в сторону фонарей. Уже гораздо холоднее. Дрожь спускается аж до запастий. Хочется почесать вены и глаза, горло изнутри. Но он терпит, упрямо идёт по обочине дороги, потому что там только затеяли ремонт и снесли все бардюры, поставили знак копающего землю человечка и уже ушли отдыхать. А Фил просто пытается не наступить в растасканную везде грязь. Он медленно думает и медленно передвигает ноги. Думает. Думает, что ему уже должны были позвонить. Идёт молча, сам ждёт, останавливается у дешевой маленькой столовой и сам же набирает номер. Ему даже не отвечают с первого раза. — С ним все в порядке, — говорит себе вслух Фил. Трубку наконец берут. Фил говорит уже в нее: —С тобой все в порядке, — это не вопрос. — Слышишь, Вадим? Я уже иду. Жди. — М.., — сонный голос тянется по ту сторону. Немного хрипловатый, теплый от одеяла. Заспанно-нежный. — Жду. Легко представлялось, как Вадим закутывается в толстое одеяло и свешивает ноги с кровати. Как гудит в комнате его старый компьютер и дымится чашка чая на столе. Быстро остывает, потому что окно, точно-точно, открыто. А за окном воздух как сухой лёд. Но под одеялом у Вадима тепло. Это тепло вшивается в кожу, тело в нем маринуется, становится размякшим и вялым, сладко разнеженным. Щеки розовыми и мягкими, с отпечатками подушки. Фил улыбается. Вадим всегда так спит. Как сладко. Вадим жил на улице пятиэтажных панелек и старой школы. Здесь летом было очень много детей. Зачем дети приходят ко школе летом Фил объяснить никак не мог. Для него в его школьные годы все было иначе. Тот он, не слишком рослый и угловатый, с грязной челкой и очень худыми веснушчатым руками никогда бы не приблизился и на шаг ко школе в летние каникулы, время отдыха и свободной жизни. Жизни, где нет одноклассников и никто не называет его противным «Филипок». Ещё с пятого класса пошло. Потому что тогда он был маленьким, меньше всех девчонок в классе. Так его называли вплоть до девятого, потому что в выпускном классе кто то пустил слух о том, что их Филипок то пидор оказывается. Жизнь тогда была у него не сахар. Ну ничего. Ему, в общем то, теперь на это все плевать. Он переехал в другой город, выучился, вот живёт себе. Но школы все равно обходит стороной. Не знает почему. — Я подхожу к твоему дому. Уже вижу твое окно, — говорит он в трубку телефона, задирает повыше голову и смотрит в окно пятого этажа. Сквозь белые занавески видно, что включен свет. Вадим тут же появляется в окне, отодвигая зановески. Фил плохо видит в дали, он не разбирает лицо Вадима и тем более, не знает о чем он думает, но машет ему рукой. Не дожидается чтобы кто то махал ему в ответ и своим ключом открывает дверь подъезда. Старые привычные стены подъезда встречают его. Они жёлтые и зелёные. Освещенные темноватым светом лампочки. Теплые, родные. Фил давно в таких местах не живёт, но почему то не может перестать воспринимать как что то домашнее. Как в детстве, когда он вдоволь нагулявшись, весь грязный бежит домой, сквозь нижние пролеты на третий этаж. А на первом стоят коляски и детские велосипеды. И запах стоит. Такой же как в детстве. Запах обычной жизни, медленно текущей, заходящей в гости ко всем семьям в доме, запах гостеприимства и сладкого чая. Филу кажется, что он даже не злится на отсутствие лифта, он готов подниматься так хоть десять этажей. Но Вадим живёт на пятом. Последнем этаже. Он ещё не успевает подняться на пролет, а дверь в квартиру Вадима уже открыта нараспашку. Он и правда его ждёт. В запахе главное отличие. Потому что на пороге квартиры Вадима витает другой запах. Мандариновый или апельсиновый, цитрусовый. Как в преддверии Нового года, как будто постоянно праздник. Филу нравится так гораздо сильнее, чем в его квартире и новом элитном корпусе. Ему даже ни капли не страшно, что он испачкает свой белый длинный плащ о грязные стены. Лишь бы поскорее дойти. Он заходит в квартиру и запахивает за собой дверь. За ней же запахивает вторую дверь, железную. Закрывается на замок и даже на тонкую цепочку. Его всегда смешила такая система защиты. И умиляла, очаровывала старомодностью. — Это я, — кричит Фил с порога, снимает с себя плащ дрожащими руками и кое как вещает на настенную вешалку. — Я знаю, что ты, — отвечает Вадим, выходя к нему из комнаты. Опирается плечом о стену, головой тоже, смотрит на него. Да так смотрит…что невольно теплеет в груди. — Замерз? — Спрашивает Вадим. — Сегодня холоднее, чем вчера. — Да нет. — Улыбается Фил. Русский язык все таки непонятен, то да, то нет. Улыбчиво уточняет, — Не замёрз. Вадим приглашает его на кухню. Наливает чай в кружку и закрывает окно. Сам не садится за стол, стоит у плиты и, Филу кажется, ещё немного и вот вот спросит по матерински « Тебе суп согреть? С буквами.» А кухня тоже была старой, как и все в этом доме, на этой улице, на этом проспекте. Далековато от квартиры Фила. Но это ничего страшного, Фил был готов идти долго, ведь дома у Вадима жил симпатичный кот, запрыгивающий на шкафы и холодильник, из гостиной слышался включенный телевизор. Как что то неотделимое от этого места, нерозборчевый голос за стенкой, убаюкивающий, знакомый, немного гудящий. Из спальни тянуло свежим стираным бельем и вкусным гелем для душа, чей запах смешался с запахом шампуни и давно осел на подушке. Тянуло и затягивало. Так пахло хозяином квартиры — Вадимом. И теплом. Сам Фил постоянно мерз, закутывался в шарфы и водолазки, перчатки, пуховики, шапки, свитера, носки. И все равно непроизвольно коченел. Не догадываясь, ужасно нуждался в тепле. —Что нового? — интересуется Вадим, звонко щелкает костяшками пальцев, по привычке, почти случайно. Цепляет чужой взгляд, тоже случайно. Один. Два. Три, четыре, пять — молчит Фил, посматривает на Вадима и все же молчит, по-детски издевается, нарочно. — Да ничего, знаешь. Все как всегда. Начальство клюет, погода холодная, опять пришла огромная коммуналка,—перечисляет он, делая глаток ромашкового чая. Поднимает глаза на Вадима. Эх, студеньтик, бедненький. Вадиму двадцать три, и он учится на медицинском. Студент как студент, бедный. Хорошо что квартира перепала ещё давно от дедушки, так хоть есть где жить. А если по существу, то ромашковый чай. Других нет. Может хоть чая ему купить, а? А то, наверное, не очень то пить только ромашковый. Ну или это Филу просто не нравится, как знать. Но то, что он понимает точно, это то, что ромашкового чая, по непонятным причинам, в доме Вадима всегда полно, будто его им кто то непрестанно снабжает. Но пьет он его только перед сессиями и когда кончаются деньги на нормальный. А сессия пока еще далеко. — Ты вроде что то читал недавно, ты мне рассказывал. Дочитал? — Вадим продолжает Фила спрашивать. Всегда о разных маловажных вещах, купил ли он новый свитер и дочитал ли книгу, сколько спит, как его горло. Самому Филу это кажется ненужной, криво вылепленной вежливостью. Они оба знают зачем он приходит к нему домой. И такой подход Вадима, который уже два года, раз за разом задаёт такие глупые вопросы, не имея смелости или отсутствия воспитания чтобы конкретизировать присутствие Фила в его квартире и избавиться от лишних слов, всегда Фила неизбежно удивлял. Ведь сам он приходит сюда лишь за тем, чтобы с Вадимом переспать. Уже давно, чуть больше двух лет, он имеют такую тайную с Вадимом связь. Они познакомились при чрезвычайно неловкой ситуации, как считает Фил. Его привезли в больницу с сильным алкогольным отравлением, чуть не умер. Его и трясло, и пена шла из-за рта, и рвота, и чего ещё только не было. Настолько жалкого состояния он у себя ещё не наблюдал. Но если бы он только промаялся в своем плачевном виде несколько дней к ряду, но ведь это выпало именно на смену неопытного молодого студента, подрабатывающего в какой то захолустной больнице медбратом. Вадиму приходилось не только наблюдать все это, но и убирать все за обливающимся горькими слезами и повторяющим, что больше ни капли в рот не возьмёт, Филом. Один раз его даже вырвало на бедного медбрата. И Филу тогда было так унизительно, стыдно, плохо, и его все ещё здорово потрясывало. Но Вадим и слова ему дурного не сказал. Слегка покачал головой, натянул на лицо белую маску и улыбнулся, удивительно, глазами. Фил редко видел, чтобы улыбка так отчётливо виднелась через глаза, он тогда подумал, что этому медбрату суждено стать врачом, потому что врачам точно очень нужно уметь улыбаться глазами, так чтобы прям...по-настоящему. Бросил “ничего, всякое бывает”, чуть ли не по голове его погладил, и продолжил работать. В следующих раз Фил встретил его только через полгода, в баре. На самом деле и не заметил бы, прошел мимо, но что то дёрнуло его обернуться именно на этого человека. Тот выпивал в одиночестве и кажется, тускло что то праздновал. Сданную успешно сессию, как оказалось. Фил уж не стал спрашивать где его друзья да однокурсники с их счастливыми лицами и возгласами “Мы станем врачами!” или “Я пережил это!”. К тому времени он уже закончил учебу, хотя это не помешало за Вадима порадоваться. Помня о том, в каком свете предстал перед парнем, Филу хотелось то ли загладить вину, то ли поднять свое лицо в чужих глазах. Он полностью оплатил Вадиму пирушку. Споил получается? Ну наверное. И они как то так странно..сошлись в интересах. Ну ладно, это Фил предложил ему переспать, но все к одному. Прошло два года и Фил на удивление привык. Прилип, прирос, прижился, пришился, усвоился. Он встаёт из-за стола и направляется к Вадиму. Помечает себе в голове, что в следующий раз принесет нормальный чай и конфеты, которые любит Вадим. Останавливается совсем близко. У того глаза карие. Теплые. У Фила на все теплое зависимость. Он по привычке закидывает руки на чужие плечи. Они чуть шире чем у него, и рост больше. Но Фил об этом уже даже не думает, он слишком к Вадиму и его телу привык, чтобы что то ещё думать. Все в человеке напротив знакомое до истомы, опять же, согревающее. Он своими дрожащими руками пытается шарить по затылку и шее, кусочку открытой спины в широком вороте футболки. Это так странно ощущать, раз за разом не легче. Огромное, обрушивающееся на Фила целой волной желание к Вадиму прикоснуться. До непонятного стука в его груди, чего то бремчащего, неровного дребезжания. Ему и правда казалось, будто в некоторые моменты его жизни его сердце начинало дребезжать, как корыто, в которое неустанно бросали монетки и они со стуком падали на дно, заставляя звук глохнутьв стенках корытца, оставляя за собой эхо и мелкое дрожание. Вадим, наконец, притягивает его ближе, подхватив под поясницу, другую руку кладет на шею. И Фил, притягиваясь ещё ближе, тонет в чужих объятиях. Он искренне не понимает когда стал таким чудаковатым нытиком, что так отчаянно гонится за прикосновениями. А ведь он обычно не очень то жалует тактильных людей, никогда такого не было, чтобы в простой близости он ощущал такую всепоглощающую нужду. Будто он умрет, вот прямо здесь, сейчас умрет, если Вадима не поцелует. Не задумываясь, стягивает чужую футболку через голову, отбрасывает на пол. Снова целует, в спешке, мимо и непонятно. Как то слепо, доверительно и бесполезно. А Вадим его тормозит. Целует Фила по другому, с такой привычной нежностью, что в корытце на какое то время перестают бросать монеты, сердце замедляется. Обнимает его лицо двумя руками, аккуратно держит и, чуть разгибаясь, целует в лоб. Не спеша, возвращается к губам. Вадим всегда такой. Всенепременно нежный, открытый и ласковый, добрый. Терпимый, спокойный и куда страшнее, знающий про Фила что то гораздо глубже, чем все остальные. Может быть даже то, что сам Фил про себя не знал. Он всегда принимал его с распростертыми объятиями и никогда для Фила ничего не жалел. Это сейчас не про чай и перчатки, он про что то другое, в чем тот так поразительно нуждался. И он был готов подарить Филу столько теплого света, сколько не могло подарить целое солнце. Он решился спасать жизни. В самом деле, слушая его, Фил все больше поражался. Ему никогда в жизни не приходила в голову мысль о не зря прожитых годах, о чьих то судьбах, которые нужно спасать, о том, что можно принести в этот мир. А Вадим задумывался. Поэтому и пошел на врача. Стойко продержался до последнего курса. И каждый раз с полуулыбкой у Фила спрашивал: — Разве ты не хочешь оставить после себя что то хорошее? Разве смысл жизни — не сделать что то для людей, что то полезное? А Фил не знал ответа. Потому что сам он никогда не горел желанием помогать людям, единственное желание — это поступить и работать по профессии, зарплата которой выше среднего. Тогда и никто не нужен будет. И он честно предполагал, что все люди в этом подгнилом мирке, где слабый бессилен перед сильным, где отбирают последние гроши, где травят не за что, где детей разлучают с родителями, а родителей с детьми, где все ещё убивают, борятся лишь за свое место под солнцем, может быть ещё за своих детей. Но оказалось, что существуют люди, которые хотят нести добро и безвозмездно помогать. И это было действительно, поразительно. Вадим в своем стремлении был поразителен. Интересно, что слово «поразительно» ассоциировалось у Фила со словом — паразит. Но это скорее он сам, скорее все на этой квадратной, держащейся на черепахах земле, чем Вадим. Фил снова замёрз на улице, даже горячий ромашковый чай его не спас. Хотелось тепла, человеческого. Он тянул к нему руки и падал в сладкое забытье, иногда очухивался и снова падал, и так снова и снова. Вплетал дрожащие пальцы в темные мягкие волосы и сквозь затуманенные глаза видел на знакомом потолке комнаты звёзды. И все что ему нужно было сейчас — это услада от поцелуев в шею, таких нежных, словно мед, растворяющийся в кружке цикория. Как готовила его бабушка. Как больше никто не готовил. Так, как целовал его Вадим его тоже никто целовать не мог. Свежий запах его подушки и ощущение того, как он мягко сцеловывает с чужих рук дрожь, поселившуюся там ещё очень давно, окружили Фила окончательно, не давая нормально вздохнуть, лишь судорожно тихо всхлипывать от безграничного, беспросветного наслаждения. Уже позже, может через час, Фил лежал рядом с Вадимом на кровати и смотрел в потолок, на котором недавно видел звёзды Блаженство ускользало из рук с каждой секундой все стремительнее, но тепло не покидало постель. Наоборот теплилась между двумя разморенными телами и тихонечко посапывало. Филу тоже хотелось бы уснуть. Но он не мог себе позволить, просто не мог. Он медленно поднялся с кровати и, свесив на пол руку, почти вслепую шарил в поисках брошенной там одежды. Немного холодная, она била Фила с силой деревянной палки или вбиваемых в кожу гвоздей. Но он упрямо натягивал вещи, быстро одевался, чтобы еще быстрее отсюда смотаться. Ещё идти сколько до дома. Автобусы уже не ходят. Может заказать такси? Ужин.. Он не успевает закончить мысль, потому что теплая ладонь окольцовывает его запястье и не настойчиво тянет, обратно туда, в негу и размеренную сонную ласковость. —Уже поздно, оставайся, — произносит Вадим, в голосе у него тоже такая безразмерная сладкая умилительность, что требуется огромное мужество, чтобы руку из его ладони выкрутить и бросить через плечо: — Не стоит, я лучше домой. Вадим хороший и добрый, он сердечно смотрит и ласково целует и никогда не жалеет тепла, Но Фил его не любит. И полюбить не планирует. Даже наоборот, планирует все так же безучастно его не любить, вопреки всему. Просто страшно. И не понятно от чего. То, что они имеют сейчас — это лучшее, что они могут иметь вообще. *** На улице с каждым днём и правда становилось все холоднее. Осень незримо наступила на улицы города ещё каких два месяца назад, а теперь видно лишь медленно ускользающую пору, на смену которой приходит зима. Фил терпеть не мог зиму. И с каждым днём летний запах в воздухе становился все неощутимее, где то на грамм каждого утра каждого дня. В десять лет Фил собирал гербарии из жёлтых и оранжевых опавших листьев. Большее внимание уделялось кленовым листьям. Он закладывал их в отдельную толстую книгу рецептов его бабушки. Как сейчас помнил как это книга называлась. «Советы моей свекрови» Уже тогда эта книга разваливалась на части. Страницы ее давно стали желтыми, корочки развалились, а оглавление всегда выпадало. Но тем не менее, бабушка берегла книгу, иногда, брала свои очки и принималась ее изучать. Смотреть что бы приготовить внуку новенького. Фила бабушка любила. Всю его жизнь, казалось, даже больше, чем родные родители. Он снова едет на автобусе на работу, никогда у него не было машины, а отец никогда и не хотел его подвозить. «Совсем нет времени. Поедешь на автобусе». Поэтому на автобусах он ездит с самого своего детства и до сей поры. По-хорошему то машина нужна, но ему всё равно не хочется с автобусами расставаться. Как еще одна маленькая вещичка из прошлого. Очередная побрякушка, которых хотелось бы иметь больше. У него на работе есть девушка — Анечка. Миловидная, маленькая, на ее фоне даже Фил выглядит повыше. Вежливая, с зелёными накрашенными глазками, у него кстати тоже глаза зелёные, но темнее на тон. — Здравствуйте, Филипп! — здоровается с ним Анечка, улыбается. Фил проходит мимо ее стола, бросает ей короткую улыбку и тоже говорит: — Доброе утро. Проходит мимо нее и закрывается в своем кабинете. Он сегодня опоздал, если начальство узнает выпишет штраф. Вот такие заразы там работают, за опоздание переваливающее за десять минут выписывают штраф. Фил часто опаздывал. Не хотел приходить. Он тут же садится за папки с документами, поправляет отчёты и с головой уходит в работу. У него снова подрагивают руки, это немного мешает писать и печатать, но Фил старается из всех сил. Не похлопаешь не полопаешь, как говориться. У него свой небольшой кабинетик. Вполне комфортный, уютный. Только камеры работают двадцать четыре на семь. Как смотрящие на него глаза, висящие на стенах картины, кто то чужой рядом. От этого всегда ненароком хотелось сбежать. В кабинете уже включили отопление, но недостаточно сильное, чтобы согревать холодные ноги. Так и сидишь весь день в кабинете как лягушка в пруду, замерзший и сопливый, сгорбившийся, зевающий и не знающий куда себя все эти девять часов деть от изнывающего желания здесь не быть. И Фил мог казаться себе кем угодно, в какое угодно время года, но он всю свою осознанную жизнь не мог мириться с тем, что его несправедливо называли лентяем. Уж извините, кто угодно, но не лодырь он точно. Он может работать и по тринадцать часов в сутки и брать чужие проекты с пересечением на свои, ни разу не пожаловались, ему не жалко времени и сил, не жалко усилий, если это будет хорошо оплачено, если это позволит подольше не возвращаться домой. На работе хотя бы есть люди. А в его квартире кружки с чашками, шкафы, большая кровать, стены, белые хорошие, и потолки высокие, жалко только бездушное все. Фил ходит на обед и думает, что уже время третьей пары в ВУЗе Вадима, безрезультатно пытается вспомнить его расписание. От скуки, наверное. Руки мелко дрожат, на них позвякивают пара колец из светлого металла. Потому что кожа у Фила тоже светлая, как память и несъедобные грибы в дождливую погоду. Фил не любит грибы. Конец рабочего дня несёт вместе с собой чувство закончившейся жизни, так мелкотечно он шел. И ощущение бессмысленности. У Фила нет планов после работы и до работы, нет сильных желаний, которые бы он мог исполнить, нет людей, к которым бы он возвращался, даже нет кота. Пусто. Пусто и в коридоре его квартиры. Сиротство стен убивало и закапывало под плинтусом, закидывало мелкими тряпочками, прятало от чужих глаз погибший от одинокости труп . Сиротство. Ха, как знакомое впечатление. Фил единственный ребенок в семье, но казалось всегда будто единственный человек вообще. Отец не слишком был в нем заинтересован, словно он есть и будто его нет. Картонная безделушка. Мама ушла от холодного отца когда Филу было одиннадцать, до этого иногда била посуду и выгоняла Фила с кухни, закрывала ему уши, глаза, редко целовала в макушку и часто брала за руку, а перед сном шептала «сладких снов зайчонку» Фил остался с отцом, как с человеком, имеющем возможность хотя бы его обеспечить. Но мама тогда ещё не исчезла, созванивалась, говорила, что переживает первые несколько лет, а потом родила еще одного ребенка в новом браке. Вот так просто начала по-новой. А к Филу уже не приходила мысль о том, что он должен на что то сердится или в ком то нуждаться. И завтра все равно на работу. Спас бы хоть кто нибудь. *** А в 00:23 к нему приходит Вадим. Неожиданно и непридупредительно. Фил любит неправильное время. 11:47. 19:56. 23:17. Просто любит и все. А его коллега Анечка загадывает желание, когда видит одинаковые цифры на часах. Но все самое необыкновенное всегда случается в неправильных местах, в неправильное время и в неправильных условиях. Это такая неочевидно очевидная истина, которую он давно усвоил. У Вадима от ночного холода заморозились уши и блестели глаза, циркулировала кровь и неопрятно билось сердце под шарфом. Здорово до торчащих из глаз осколков восторга. Как то ожидаемо тепло. — И чего ты пришел? — спрашивает Фил, рассматривает Вадима с ног до головы, будто не видел его пару лет. — Скучал, — отвечает Вадим и сразу бьёт под дых. Выбивает из легких воздух и нарушает правило.Нельзя так делать. Это мысль скребётся о затылок, оставляет несколько неглубоких шрамов , на будущее, на память. Фил не знает что на это ответить, он вообще не знает, что ему делать. Вадим не в первый раз у него дома, но в первый так поздно ночью. А ночью Фил не любил кому то показываться. Потому что ночью он чувствовует себя раздетым до костей. Желание от Вадима спрятаться болело и чесалось, стекало по запястьям, зудело на прикрытых веках. — Напоешь чаем? Фил сразу зачем то вспоминает, что давно хотел Вадима напоить хорошим сладким чаем. Он не собирался, просто зачем то вспомнил. Постоял чуть чуть в прихожей с Вадимом, порасчесывал руку до красных полос, посмотрел на то как пыль продолжает ложиться на стены и все таки сказал тихо: — Ну проходи. И Вадим сидит у него на кухне, просторной и сероватой, освещаемой холодным светом светильника. У него не так много посуды, это слегка неловко. И как будто снова за что то в себе стыдно. Филу непременно кажется, что сидеть здесь неприятно. Приятно у Вадима, в его старой хрущевке, с желтым светом, в окружении запаха мандарин и ромашковым чаем. — У меня есть чёрный и зелёный. Со смородиной, с клюквой, с облепихой, с бергамотом, с малиной, с мятой, с мелиссой, от головы и от кашля, он сладкий. Какой тебе? — Может сам выберешь? — отвечает Вадим. Филу кажется, что у него на кухне от него расходятся теплые полосы света на полу. Как апельсиновые зайчики . Вадим сам как заяц. Неподобающе теплый на его холодной ночной кухне. — Я не знаю какой ты любишь, могу посоветовать со смородиной. Он, знаешь, такой ароматный, согревает.— Наливать воду в чайник дрожащими руками сложно, но у него получается. Только теперь к этой дрожи примешивается небольшое волнение, как мелкие, падающие на кожу иголочки. —Ну так..ты пришел просто попить чай у меня дома или..зачем то конкретным? —Фил сегодня устал, у него весь день болела голова и мерзли пальцы, он поцапался с утра с коллегой, погода была до отвратительного серой и дождливой. А теперь ещё и ночью к нему пришел Вадим. Зачем он тут? На кой черт? А Вадим, будто уловив настроение Фила, как то немножко поник, капельку посерел, но свет от него все равно расползался. Вот-вот достигнет ног Фила, обожжет его и отскочит подальше, но потом все равно вернется обжигать дальше. Вадим смотрит на Фила глазами, большими и добрыми как у оленёнка, в такие моменты Фил начинает вспоминать, что все таки немного Вадима старше. Всего то три года разницы, но таких глаза у Фила не было никогда, всегда недоверчивые и временами затравленные. — Да не знаю, — пожимает плечами Вадим, подпирает лицо рукой, слегка постукивает пальцами по подбородку, отводит взгляд и нерешительно признается, — хотел тебя увидеть. — С чего просто, позволь узнать..? — Недоуменно спрашивает Фил, даже слегка наклоняет набок голову и рассматривает Вадима ещё внимательнее. Как что то непонятное, интересующее, как неряшливые мазки краски на холсте неизвестного художника, пытается разобрать что к чему и все таки любуется, немного мельком, чтобы не привлекать внимания. А он молчит, смотрит на Фила в ответ и вдруг мягко улыбается. Правильно его бабушка говорила, что рядом с солнечными людьми все сияет, даже самый холодный двор и холодный взгляд. —Ты чайник забыл поставить, — шуршит расыпающимся от мякати голосом Вадим. Фил понимает, что застыл с чайником в руках, спохватывается. Отворачивается, слегка тресет головой и боится оглядываться. Ставит чайник. Постукивает пальцами по столешнице и не знает что ещё сказать. — Мне завтра пары отменили, — мило сообщает Вадим и переводит взгляд на стены и тостер, посудомоечную машину, телевизор на стене. —Поэтому товарищ студент сидит у меня на кухне в час ночи? —Как догадлив этот прекрасный человек напротив, — глаза у Вадима немного льстящие и сбивающие с толку. — А тебе завтра куда то нужно? Фил тяжело вздыхает: — Конечно. Конечно нужно. — Так не иди. — Не могу. —Почему же? —Потому что я ответственный взрослый, который зарабатывает деньги и не имеет права прогуливать работу. — Внутри каждого взрослого сидит ребенок. Пара по психологии. — Интересные вещи у вас на парах преподают. — Да нет, обычные, а это мне сказала подруга с которой мы пересекаемся только на этой паре. Ну ты ж не хочешь идти, Фил. Я разрешаю тебе остаться дома и никуда не идти. Остаться со мной. Я расскажу тебе много всего интересного. — Вадим упрашивает его словно ребенок, с такими же глазами и интонацией точь в точь, руки чешутся достать из кармана конфету и пообещать, что когда появится время он обязательно его Вадиму посвятит. — Опять про вены и артерии? — невольно улыбается Фил. — Про что хочешь, — заверяет Вадим, — про все расскажу, — но Фил знает куда глядеть. — И про философию? — Только не философию, — мягко отзывается со стула Вадим. — Ну раз не философию, так не философию. —Великодушно позволяет Фил. Берет две кружки и разливает по ним кипяток. Первая кружка — облепиховый. Вторая — смородиновый. Фил даст попробовать Вадиму сразу несколько. К двум часам ночи первые две кружки оказываются выпитыми, у Фила ещё есть сомнения стоит ли ему идти завтра на работу, но теперь он знает некоторые нюансы работы фельдшера скорой помощи и немного разбирается в группах крови, в их совместимостях и резусах. К трем часам ночи они выпивают ещё по чажке чая, с клюквой и малиной, пробуют из кружек друг друга и дружно понимают, что клюква - не то, что они искали. К трем часам ночи Фил понимает, что на работу завтра не идёт, и теперь уже сам рассказывает. Из профессионального ему рассказывать особо нечего и не хочется. Он говорит о том как бывал в детстве на море, в их собственном семейном домике, там небо голубое-голубое и ветер соленый. Он никогда не рисовал, но всегда хотел. Он рассказывает о том, что у него есть две младшие сестры по матери, но он их совсем не знает. Их зовут София и Анастасия. К четырем часам ночи Фил рассказывает почти все, что видел в последнее время и от сна клюет носом. Все ещё пытается слушать Вадима, ему ведь правда очень интересно. Непонятно с чего ему мерещится будто жёлтые световые огоньки летают вокруг Вадима и тоже внимают его словам, эти искры до безумия его любят. Фил думает о том, что такого как он не любить крайне сложно. Ему от чего то до невероятного уютно, сидеть на кухне и слушать, разговаривать, пить чай по несколько чашек, смотреть и замечать, что свет рядом с Вадимом тоже теплеет, и улыбаться, от сна и неги, от мечтательного маленького безумия и милоты. Так согревающе. А у Фила на все согревающее зависимость. К шести утра они уже спят. Фил, уткнувшись Вадиму в шею и закинув на него ногу. Ему показалось, что никто не заметил как он осторожно вплел руку в чужие волосы. От Вадима сегодня пахнет медицинским спиртом, книжной пылью и разными сортами чая, они перемешались в одно странное сладкое нечто. Конфетами и котами. Солнечной теплотой. А в шесть утра все ещё темно и уютно, скрытно от всего мира. Фил обычно крайне любит загоняется в раковину и селиться там до самого утра, а потом нехотя вылазить, и никому обязательно не показываться на глаза. И он проводил эти ритуалы раз за разом в мерзлом одиночестве, а сегодня к нему пришел Вадим. И спас его. *** А потом у Вадима появляется какое то важное дело в родном городе и он уезжает. Всего на две недели, но зачем то сам звонит и предупреждает об этом Фила. Ему нет дела, они же не встречаются. Ему действительно все равно. Он просто почему то непонятно расстраивается. И с этого осознания все медленно катится под откос. Вадим уезжает третьего декабря, и до пятого Фил живёт как обычно. Мёрзнет по утрам, маленькими шажочками идёт к остановке и просиживает в своем офисе по десять часов. Обедает с коллегами, прощается с Анечкой, ложится спать только к двум часам ночи. На пятый день он зажимает на своем компьютере букву “В”, потому что она не отпечатывается, а потом на автомате печатает ещё две буквы “А” и “Д”, тянется к “И” и вдруг понимает, что пишет не то. Удивляется сам себе, стирает. Вечером проходит мимо магазина с восточными сладостями. Останавливается и задумывается. Ни разу там не был, а сейчас хочет зайти. Может там будет какой-нибудь вкусный чай. Оправдывает полученной зарплатой и свойственным ему транжирством. Долго ходит и рассматривает чаи, читает этикетки, смотрит сладости. Хочет взять немного, но выходит с целым пакетом, пятью новыми упаковками чая и несчитаными коробками сладостей. Спешит домой и неожиданно представляет как Вадим все эти чаи пробует по очереди и улыбается. Не просто представляет, он теперь хочет это увидеть. Хочет, чтобы Вадим снова пришел к нему, посидел у него на кухне, рассказал что-нибудь и обязательно попробовал с ним все эти чаи. Да и сладости Фил купил не для себя, это же его работящий студент обожает сладкое, покупает кулёк недорогих конфет на стипендию и ест по одной в день. Иногда ему их мама отправляет из другого города. А вообще Вадим родом из какого то маленького холодного пригородка Урала, где летом плюс двадцать семь максимум, а зимой минус тридцать. Фил никогда не бывал в таких краях, он всегда за все морское и жаркое, а Вадим рассказывал с каким удовольствием катался в детстве на лыжах и со снежных сугробов. Через неделю Фил думает о том, почему Вадим уехал и по какой причине. Может у него что то случилось, может кто то умер из родственников? А Фил даже не удосужился спросить. Он начинает незаметно волноваться, накручиваться, и считать дни до возвращения Вадима. Еще семь дней. Почему то это кажется слишком долго. За шесть дней до приезда Вадима Фил покупает ещё сладостей и складывает их в верхний шкаф. Все ещё тихонечко его ждёт. Нелепо запоминает каждое маленькое событие за день, чтобы потом о нем рассказать. За пять дней до приезда Вадима Фил встаёт уже с мыслями о нем, почему то уже не считает это чем-то удивительным. Он моет полы в квартире и думает о том, чтобы начать украшать квартиру к Новому году. Вадим любит все эти праздничные украшения и подарки. Может и правда стоит украсить? Стоит купить ёлку и новых игрушек на нее. За три дня до приезда Вадима Фил наконец ему звонит. — Оло? — Да, да оло. Привет. — В трубке раздается мягкий голос Вадима, почему то Фил слышит, что он улыбается, чудесно. — Привет. Что делаешь? —( когда приедешь?) — в мыслях. — Да вот недавно освободился, ходил с родителями за покупками. Они решили целый пир на весь мир устроить к новому году, уже закупаются, — и смеётся, тепло и мило. — Очень хотят, чтобы я остался, но я не могу, учеба, ну ты знаешь. — Да, знаю. — ( когда же ты уже приедешь?) — Слушай, Фил. А ты обычно с кем празднуешь? — Новый год? — Да. — Да особо ни с кем, хожу на карпаративы, звоню родителям, сижу до двух и ложусь спать. А что..? — ( предложи ) — А как ты смотришь на то, чтобы в этом году встретить его вместе? — и по ту сторону звучит какое то крохотное стеснение, маленькое волнение. Вадим милый. — Давай. — ( главное приезжай по скорее) — Да? Отлично..,— его облегчение вызовает улыбку на лице у Фила. Сейчас ему хочется Вадима не просто увидеть, но ещё и обнять. Как ребенка и как маленький лучик света, который все равно выше его на пол головы. Они ещё немного говорят по телефону, договариваются о мелочах и прощаются. Фил уже сказал Вадиму “пока” и в последний момент все таки успел всунуть: —Приезжай по скорее, я очень тебя жду. И отключился. Как какой то воришка, утащивший что-то похожее на чужое сердце. За день до приезда Вадима Фил приходит в его квартиру сам. Открывает дверь своими ключами и включает в прихожей свет. Осматривает ее, немного любуется торчащим из каждого угла уютом. Запирает за собой дверь и идёт на кухню. По привычке ставит чайник, знает где кружки, достает коробки со сладостями. Хочет увидеть кота Вадима, но понимает, что тот слишком ответсвенный хозяин, для того чтобы оставить своего кота одного в квартире на две недели. Наверное отдал кому-нибудь на время. Фил даже не думает обижаться, но все таки, почему он не попросил помощи у Фила? Он думает Фил не умеет следить за животными? Или он отказался бы помочь? Конечно, нет. Нет, конечно. Ну и ладно. Ну не очень то и нужно было. В его квартире тепло и хорошо. Фил садится на пол перед старым квадратным дедушкиным телевизором в гостиной. Пульта у телевизора нет, приходится тянуться рукой чтобы переключить на другую программу. От такого плохого качества Фил уже отвык, но это все почему то кажется ему очаровательным. Если поднести пальцы к выпуклому экрану, пойдут маленькие электрические трещинки. А ещё можно вставить кассеты. Как давно Фил не видел кассет. В детстве мама часто включала ему их, показывала разные старые французкие фильмы под запись. Сидя на полу и слушая старый гудящий телевизор, Фил убаюкивался. Почти засыпал и незаметно улыбался. В три часа ночи Фил уже лежал на кровати Вадима и спал, телевизор все ещё гудел разговорами в другой комнате, а от постельного белья пахло цитрусовым гелем для душа. Кружка чая давно остыла на подоконнике. Жизнь вокруг уже засыпала, когда в квартиру вдруг вернулся ее хозяин. Он сразу увидел чужую обувь и одежду в прихожей. Осторожно закрыл дверь, на носочках прошел к кухне, выключил свет. Заглянул в гостиную, заприметил работающий телевизор. А в своей комнате нашел Фила, тихо сопящего на его кровати. Присел рядом на корточки и заглянул в знакомое спящее лицо напротив. Спокойное, безобидное и до ужаса милое. Сидел в темноте комнаты и любовался, улыбался, немножко сверкал любовью и сильно хотел к Филу прикоснуться. Так скучал. Но боялся. Вдруг разбудит. По Филу невозможно было не сходить с ума и по нему невозможно было не тосковать. Он взрослее, чем Вадим на три года, состоятельнее, красивее и еще куча всего, на самом деле, но это все мало сравнимо с тем как он умел улыбаться. Редко, но так, что хотелось не только улыбаться вместе с ним, но все в мире за эту улыбку отдать. И глаза у Фила были удивительными, зелёными с отливом в карие, такие в которых можно было утонуть, если не осторожно в них смотреть. Он весь напоминал Вадиму осень, винную и прохладную, вязаную. По нему хотелось скучать и ему хотелось принадлежать. Вадим сам не имеет ни малейшего понятия почему. Просто вот так, просто именно этому человеку. Самому красивому и желанному. Сотканному из разных духов и осенних пальто, из поездок на автобусах, из коротких улыбок, из поцелуев, из звенящих серебряных колец, из тонких голубых вен на запястьях, из красных роз, из желания ходить в театр, из извечного ночного одиночества, из жизни взрослого, в которой живёт брошенный всеми ребенок, из воспоминаний, из закорючного кривого почерка, из кружек кофе по утрам, из дней, которые неосознанно кажутся тежелыми. Такого как он хотелось спасти и забрать к себе. Забрать себе. Фил просыпается от взгляда в лоб, слегка пугается, а потом пугается не слегка, когда узнает в темноте Вадима. От чего то мгновенно начинает волноваться.. — Да тихо, не шурши, разбудишь соседей. Внизу старушка живёт, каждый шорох слышит. — А ты когда приехал? — у Фила получается только шептать, неосознанно от кого то прячась. Наверное от этой самой соседки. — Только что, — вторит ему шепетом Вадим. Замолкает. И смотрит. А Фил тихонечко под этом взглядом распадается, каплями и кусочками сползает с кровати на пол, звенит нервами. Сердце прижимается к рёбрам и немного побаливает. Хочется спросить что с ним такое. На ум абсурдно приходит мысль, что врач как раз сидит перед ним, самое то. — Я прилягу рядом, не против? — Твоя ведь кровать, зачем спрашиваешь? — Все мечтаю, что это место ты начнёшь считать своим домом. От лежащего рядом Вадима веет морозным холодом, шея пахнет снегом и глаза искрятся тающими льдинками. Волосы мокрые и щеки ледяные, руки как побывавший на балконе металл. Промерзший одним словом. Фил вовремя, вспоминает о всем том богатстве согревающих чаев и сладостей, которые он накупил в ожидании Вадима. Хочет встать, рассказать ему об этом, но как то как будто боится. Непонятно чего. Внутри сердце как подвешенное и руки с горсткой дрожи, передающейся под колени. Все внутри клокочет, тревожится. — Как ты? — спрашивает Вадим вдруг, не смотря, молча ждёт ответа. Темнота уже кажется уютной, скрывающей. Будто под ее таинственным крылом то, о чем они говорят навсегда останется только между ними. Не просочится никуда, спрячется по углам и зароется в волосы и шеи. Но останется. Придаст миру красок и смысла. Им двоим нравилось это чувство секретного, уединённого, до ужаса сокровенного. — В каком смысле спрашиваешь? — уточняет Фил, больше не может спать. Волнуется. Теперь рядом с Вадимом, и кажется навсегда. — В любом. В каком хочешь. Физическом, моральном, финансовом, духовном. Я все послушаю. — Ну..не хочется говорить, что все так же как и всегда. Хотя по большей части, именно так. — А что изменилось? Фил помалкивает, потому что знает маленький ответ. Изменилось что то конкретное, в нем, внутри него, в его жизни и его странном сердце, в котором все ещё находилось место юношескому максимализму, хотя он давным давно вышел из того возраста, в котором жить по-другому не было ни сил, ни смысла. И правда. Будто загнанный в тело взрослого ребенок. Смешно аж до тошноты. — Изменилось мое физическое состояние. Я заболел, чуть-чуть. — Заболел? — подозрительно переспрашивает Вадим, и Фил знает эту интонацию, сейчас начнется разбор полетов и причин заболеваний, способы лечения, норм профилактик и подобной чепухи. Чепухи, потому что от его сегодняшней болезни одно лекарство. И оно уже лежит с ним рядом, соприкасаясь плечами. — Сердце словно дрожит, колени тоже. Тремор в руках не прошел, а наоборот будто перекинулся сразу на все тело, знаешь? Голова кружится. Дыхание спирает. Температура повышается. Ну что скажешь, студент? — Что скажу? Скажу, что это уже не чуть-чуть, — слишком серьезно выносит Вадим, начинает хмурится, и-о нет!-встает с постели, садится. Добавляет — Тремор сильный? Как часто, при каких обстоятельствах? Давление не поднимается вместе с температурой? Какая была последняя? Высокая? Со сном проблем нет? — Есть, сплю плохо, неспокойно. Сны всякие снятся.. — Чем лечишься? — Вкусным чаем. — А ещё? — Твоей квартирой. Вадим смотрит на Фила целой вселенной, капельку безнадежно и по скрытному нежно. Произносит: — Фил, ну так же нельзя. Нужно сходить к врачу, это может быть серьезно. Я не хочу тебя пугать, но есть некоторая вероятность больших проблем. Лучше обратиться сейчас, чем.. И Фил его не дослушивает, целует. И мгновенно становится жарко. Ярко, до рези пахнет травяным чаем. В венах начинаем мягко моросить. Мозги тихонечко плавятся. Фил скучал, просто до слез по Вадиму скучал. Он понимает это сильнее и отчетливее, чем во все предыдущие дни до этого. Внутри будто все тихо поскрипывает и ежится, мягчеет, горит. Ему уже доводилось в кого то влюбляться, из-за кого то страдать, даже из-за кого то плакать, горько реветь. Но он уже и забыл как это, скучать по человеку рядом с собой, по другой душе. Оказывается тепло. И ромашковым чаем пахнет. Кто то из них отстраняется первым, Фил пользуется моментом. Берет Вадима за щеки по обе стороны, смотрит в упор и произносит сокровенным шепотом: — Я не понимаю, зачем мне нужны другие врачи. Мне с лихвой достаточно тебя. Не переживай за меня по напрасну, это не опасная болезнь. Но я надеюсь ты заразишься тоже.

***

С приездом Вадима жизнь, кажется, будто встала на свои места. Его кот все еще ждал Фила в квартире, мяучил, ходил по пятам и отзывался на имя Дарвин(и на Судьбу). Нос мерз на улице, темнело слишком рано, неустанно приближался Новый Год. А Вадим сдавал зимнию сессию. Мало спал, мало ел, много учился и действительно старался Филу время уделять, по крохам, когда есть силы. Дико извинялся за то, что Фил приходит в пустоватую и тихую квартиру, говорил, что он не сможет увидеть ничего интересного ближайший месяц и вообще может не приходить за зря, только лишний раз пройдется по улице и замёрзнет. Фил сам понимал, что толку от него действительно мало, но почему то все равно приходил. Носил Вадиму чай в комнату и закрывал окна, покупал для своего студента что то съестное и просто валялся по всей его квартире. На диване, на полу перед старым телевизором, купил у хранителей хлама несколько старых кассет и пересматривал по нескольку раз. Вспомнил старый фильм, который засмотрел до дыр с мамой, « les Enfants du Paradis» И лежал на кровати у Вадима, пока тот, согнувшись над конспектами, упорно что то зубрил. Он не хотел его отвлекать, просто смотрел, глядел во все глаза пока мог. Вадим был слишком сосредоточен обычно, чтобы уделять этому большое внимание, а Фил тихо радовался. Смотрел он обычно сидя, свесив с кровати ноги, иногда лежа, подложив под подбородок руку. Глядел и думал, что Вадим очень все таки привлекательный. С идеальным носом и карими глазами, с чуть смуглой кожей, с красивыми руками, которые когда нибудь будут кого нибудь оперировать. И обычно он Филу улыбается, смотрит на него доверчиво, так что хочется покусать. А когда наедине с собой и работой всегда такой сосредоточенный. Классный, думает Фил. И профиль у него красивый, оторваться нельзя. Вадима хочется поцеловать в шею, подойти к нему сзади и неожиданно напасть. Но делать этого нельзя, Фил сам по себе знает, как раздражает когда кто то отвлекает. Так и лежит, притихнув, боясь лишний раз пошевелиться. Смиренно ждёт, когда под самую ночь Вадим выключит настольную лампу, отложит конспекты и уставший упадет в постель, к Филу. Заснёт почти сразу, а Фил будет ещё долго его в темноте рассматривать, будто никаких часов не хватит, чтобы на него насмотреться. А потом все таки заснет, продвинувшись ближе, по секрету загадав желание засыпать так и завтра. Но просыпаться так сложнее. Они оба встают по общему будильнику, в утренних потёмках, в шесть часов утра. Фил каждый раз вставать не хочет, и на работу не хочет, и вообще никуда из этой кровати не хочет. Хочет только спать дальше, в теплоте, в темноте, в уютных объятиях, в обволакивающей домашности. Но каждый новый день требует пробуждения, и с этим никто не сможет поспорить.

***

Так очень быстро пришло время праздника мандарин, улыбок, салатов и мишуры. В самом разгаре у Вадима была сессия и Фил уже устал ждать пока она закончится. Лично для него это, конечно, не испортило праздника, он как и всегда поздравил по телефону родителей, подарил подарки коллегам на работе, сходил на карпаратив и в саму новогоднюю ночь уселся перед телевизором с тарелкой аливье слушать президента. Но в этот раз все хоть и было таким же как и в прошлом году, но теперь Фил праздновал его не один. Оказалось, что сидеть на диване перед телевизором и слушать речь приятнее вдвоем. Что ёлку приятнее наряжать вдвоем. Что можно не испытывать ни капли стеснения, разговаривая с родителями по телефону, находясь в одной комнате с Вадимом. Он у него уже практически жил, уходил от него и возвращался к нему вечером, иногда появлялся в своей квартире, потом снова приходил к Вадиму. Потому что тот его всегда ждал. Разогревал к его приходу суп и открывал двери. Спрашивал какие то маловажные вещи, и Фил действительно верил, что ему интересно. Коллеги не спрашивали у него какие сны ему снились сегодня. Родители не интересрвались не промокла ли его обувь и пообедал ли он сегодня, а если обедал, то чем. Прохожие на улицах не спрашивали о настроении. Коты проходили мимо. А Вадим, какой бы он ни был замученный учебой, всегда спрашивал. И никогда не проходил мимо. Удивительно, что Фила такими мелкими кусочками заботы было очень легко приручить. Улыбнуться, напоить чаем, погладить по голове, снова красиво улыбнуться. И Фил уже готов куда угодно с Вадимом уйти, даже с перевязанными глазами. Это доверие резало ребра изнутри. Медленно Фила то ли съедало, то ли довало силы на жизнь, он пока не сильно разобрался. Понял лишь, что без этого уже как без воздуха. Но в конечном итоге, жизнь — такое разочарование, правда? Как горькая гуща от кофе на дне кружки, и разбавить ее уже вряд ли чем то получится. Только чем то сладким, тягучим и белым. Сгущённым молоком, например. Или звёздами. Или поцелуями. Чем нибудь из этого. Хорошо, что после серого (противного, на самом деле) дня на работе, в квартире у Вадима можно было обнаружить сразу все из этого. С ним жизнь казалась чуть более значимой. Потому что Фил спешил с работы домой, только чтобы Вадима увидеть. Потому что у всех бывали плохие дни, но Вадим каждый раз встречал его на пороге своей квартиры, облокотясь о стену, понимающе на него смотрел. Причастно, давая понять, что выслушает, очень мягко спрашивал: — Чаю?