Молчать

Милый доктор, говорил ли вам кто-нибудь хоть раз, как вы невероятно красивы? Нет, я сейчас не о вашем парадном военном кителе, хотя, разумеется, вы в нём великолепны. Я готов молчать год, если бы вы дали мне хоть минуту времени, чтобы выслушать мои признания… Я говорю о вас самом, дорогой Ватсон. Вы сокровище, истинный бриллиант, который приличия и закон собираются поместить в уродливую оправу брака. Хорошую вещь ведь браком не назовут, верно? Вы красивы, мужественны, вы преданный друг и, очевидно, такой же маньяк до приключений, что и я. Вы нужны мне, Ватсон… *** — Холмс? Я вздрагиваю и выдаю ему стандартную улыбку, не слишком сдержанную, но и не слишком открытую, чтобы не выдать свои чертовы эмоции. — Пардон, ма шери, задумался. С трудом отвожу взгляд в другую сторону. Доктор недовольно вытаптывает тростью шикарный ковер у себя под ногами. Его стул скрипит раз, два, наконец, он вздыхает и не выдерживает. — Совершенно очевидно, что мы никого не дождемся. — Совершенно очевидно, что вы слишком много времени уделяете своей внешности. — Я в упор смотрю на него и с удовольствием наблюдаю румянец у него на щеках. — Маникюр был лишним, — сообщаю я тоном ниже, хотя шум ресторана и так все заглушает. Ватсон молниеносно поджимает ногти так, что руки сжимаются в кулаки. Я усмехаюсь. — Вашей невесте нужно другое, и это «другое» весьма далеко от ваших нематериальных достоинств. Он снова смотрит в пол, гневно поджимая губы, а я говорю так тихо, чтобы не услышал даже он: — А мне нужны именно вы… Но, наконец, приспешники Мориарти прекращают эти бессмысленные посиделки и мы, как истинные джентльмены, встречаем их с распростертыми объятиями. Драка — это хорошо. В драке можно и нужно думать быстро, не отвлекаясь на посторонние вещи. Драка отрезвляет, и на какое-то время я забываю обо всем сказанном и несказанном. Ровно до того момента, когда помятый, с шикарным фонарем под глазом, но все равно несправедливо красивый жених предстает перед алтарем. Не вижу смысла мешать этому бреду — не хорошо заставлять девушку плакать, а женские слезы это самое противное после… Да, после измены, Ватсон. Я не говорил вам, что люблю, а вы не давали мне обещаний, хоть вместе мы прошли через многое… но, боже мой, разве я когда-нибудь учил вас заниматься столь очевидным самообманом? И почему, когда священник спрашивает вас, согласны ли вы — жить с ней долго, помереть в один день, бла-бла, — вы оборачиваетесь и… не находите моего взгляда, потому что долей секунды раньше я нарочно уставился в пол. Вам стыдно? А мне — нет. Знаете, дорогой доктор, иногда мне обидно, что я не умею плакать. Может быть, тогда бы мне стало достаточно противно от самого себя, и я бы утопился в Темзе — назло и вам, и Скотланд-Ярду. А, учитывая, что я — один из немногих факторов, сдерживающих преступность в Лондоне, криминальный мир устроил бы по такому случаю выходной, и кретин Лестрейд почувствовал бы себя на целых 24 часа абсолютно никому не нужным… Простите, друг мой, очевидно, вы спутали мой мечтательный взгляд с чем-то нехорошим, иначе, отчего у вас теперь такое лицо? Да-да, я в полном порядке. Вы счастливы? А я — нет. *** Миссис Ватсон явно не в восторге от того, что часть ее дамского тряпья перекочевала ко мне и превратила дядьку средних лет в далеко не самую привлекательную шлюху. — Это мои юбки! Новоиспеченный молодожен в это время ожесточенно покусывает усы, очевидно, пытаясь не хихикать над мои видом. — Простите, мадам, но теперь ваши юбки — моя маскировка. Ватсон, затяните эти чертовы шнурки у меня на спине, пока ваша невинная жена не увидела самое худшее. Мэри выкрикивает что-то про отсутствие нравственности и выбегает из купе. Поезд мчит нас в Швейцарию; со времени нашего отъезда я уже трижды сообщил доктору, что брать в эту рискованную поездку молодую жену просто глупо… Но кто же будет слушать самого гениального сыщика века? Пока Ватсон пытается затянуть на мне идиотский корсет и борется со шнуровкой, я с усмешкой наблюдаю за ним в отражении зеркала. Я достаточно дерьмово накрашен, чтобы быть противным даже самому себе, но попытка не пытка, правда? Наконец, он ловит мой взгляд и молча замирает со странным выражением на лице. Я подмигиваю ему и шлю воздушный поцелуй. Я должен входить в образ, между прочим. Ватсон фыркает, качает головой и возвращается к своему занятию. Следующие несколько минут мы молча улыбаемся. И, — не знаю, чему радуется этот дурацкий орган в моей груди, ведь ничего еще не выиграно, битва за доктора в самом разгаре, — но я внезапно нахожу свое отражение не таким уж тошнотворным на волне внезапного прилива уверенности в себе. Пожалуй, пару-тройку идиотов, подосланных профессором, я сегодня все же одурачу. Криминальные элементы не заставляют себя долго ждать и вскоре мы входим в обычный, я бы сказал, рабочий ритм. Я никогда не говорил вам, мой милый, как потрясающе вы выглядите во время драки. Вы воплощение холодной ярости, и я не хотел бы однажды оказаться по ту сторону закона, и навлечь на себя ваш гнев. Но ведь это наше последнее дело, так? Не знаю, где и как скоро я окажусь без вас, любимый доктор. Наверное, ниже меня будет только ад. А на что мне без вас все эти приключения, расследования и прочая чушь? И не смешите меня, пожалуйста, деньги — это тоже чушь. Единственной вещью, на которую я действительно что-то тратил, был кокаин, но с каких-то пор вы, Ватсон, стали моим худшим наркотиком. И, боюсь, эта зависимость смертельна. О, не волнуйтесь, я не сдохну в подворотне, нищий и голодный. Мой любезный братец наверняка окажет мне последние почести, и появится именно тогда, когда я меньше всего буду хотеть его видеть. Простите, мой дорогой, я что-то отвлекся. — Очень кстати! — хрипит Ватсон, когда я отправляю его душителя в увлекательный полет из разбитого окна купе. На его горле отчетливо видна ссадина от жесткой веревки, он дышит со свистами. Я убеждаюсь, что других желающих придушить моего доктора нет, и почти небрежно пробегаюсь кончиками пальцев по отметинам на его шее, но намного нежнее, чем следовало бы делать. Кадык Ватсона дергается под моими прикосновениями в судорожном глотке. Не ожидал. Я молча наслаждаюсь муками на его лице, продолжая как бы между прочим исследовать его повреждения — уже довольно далеко от шеи. — Я в порядке, — наконец глухо бормочет он, сбрасывая с себя мои руки. — Конечно, — легко соглашаюсь я, не столько слыша его, сколько угадывая произнесенное по губам, потому что за стуком колес поезда и грохотом крови в ушах ни черта не слышу. — Вы же доктор, сами себя вылечите. Он, кажется, ошарашен такой грубостью, но ничего не отвечает, а только подхватывает свою смертоносную трость и убегает проверить, как там его молодая женушка. К моему великому разочарованию, она всего лишь напугана. *** Щвейцария — чудесная страна. Была бы чудесной, если бы не наши преследователи… На разглядывание красот времени практически не остается, но я все же умею совмещать приятное с опасным, и пока мы осматриваем окрестности на предмет подозрительного, я втихую любуюсь моим милым доктором. Возможно, кто-то скажет, что меня заклинило, но так скажет лишь человек, у которого нет своего Ватсона. По невероятному везению, его ненаглядная Мэри осталась в этот день в отеле, с утра ей нездоровилось. И тут у меня пробегает мысль, что таких совпадений просто не бывает… С какой это радости старушка Судьба должна преподносить мне такие подарки? И через несколько поворотов на узкой горной тропке я замечаю, что за нами следят. Дьявол! Я останавливаюсь. В паре сотен метров от нас тропа кончается и там, являя непрошенным гостям всю беспощадную красоту природы, грохочет водопад. А Мориарти, оказывается, романтик, мелькает у меня мысль. Умеет он выбирать места для прощаний с любимыми… Ватсон замечает, что я отстал и задумчиво смотрю на него. Он тоже останавливается, уставший, но с улыбкой на лице, довольный прогулкой и на какое-то мгновение все кажется таким же, как раньше. Он машет мне рукой, призывая идти дальше, и в этот момент я замечаю среди скал движение. Снайпер, с тоской отмечаю я, улыбаюсь Ватсону и иду к рокочущему водопаду. — Что с вами? — спрашивает доктор. В глазах его видна неподдельная забота и мне стоит больших трудов с улыбкой ответить «Устал». — Тогда присядем, — Ватсон указывает на широкий плоский камень почти у самой пропасти. Я соглашаюсь и за несколько секунд оглядываю местность во всех плоскостях. Будет чертовски тяжелая драка, понимаю я, косясь туда, где в последний раз видел снайпера. Но не проходит и пяти минут умиротворенного молчания, пока я невзначай касаюсь коленом ноги доктора, а он не возражает, когда к нам прибегает мальчишка из отеля и сообщает, что миссис Ватсон стало совсем плохо. Можно сказать, что я ждал этого… Надо полагать, ей что-то подсыпали в еду вчера вечером или же сегодня утром. И я искренне надеюсь, что это не смертельный яд, ведь если я сегодня закончу свою жизнь в этом красивейшем месте, у доктора совсем никого не останется… А лучше уж Мэри, чем никто. — Идите, — киваю я Ватсону. — Все в порядке. Я побуду здесь… совсем недолго. Улыбка получается нечестная, вымученная, и я проклинаю стоящего рядом пацана. Если бы не он, я бы поцеловал вас, доктор. И плевать мне на снайпера и Мориарти, который, конечно же, наблюдает все из какого-то укрытия. Но мальчишка стоит перед нами, как вкопанный, и я молча отпускаю Ватсона к его жене… Как-то все неправильно в этой жизни… Едва доктор и его провожатый скрываются за поворотом, ко мне из-за одного из огромных булыжников шагает сам профессор. Я киваю, принимая его правила игры. — Даю вам десять минут, чтобы попрощаться, — Мориарти кивает в след ушедшему Ватсону. Он, знаете ли, тоже не дурак. Он все видел… и все понял. Я молча вырываю страницу из записной книжки, достаю карандаш и надолго замираю над чистым листом. Все, что я действительно хотел бы ему сейчас сказать, выглядит смешным и жалким. Писать признания в любви, полные боли и слез? Нет уж, увольте. Я вдыхаю полной грудью изумительный воздух, оглядываю безоблачное небо и понимаю, что могу написать моему милому доктору только одно… *** «Вы красивы, Ватсон. И если повезет — я еще скажу вам об этом лично. Искренне ваш, Шерлок Холмс» Доктор кричит, но ответом ему — лишь рокот водопада. *** Простите меня, мой хороший. Я прикусываю губу до крови и молчу. Так долго, что больше никогда в жизни молчать не буду.