Весна дышит смертью

Всегда, когда я погружалась в сон, я могла увидеть чужие воспоминания, где выделялся образ одного-единственного человека — того, кому они принадлежали. Этот человек был важен для меня, и каждый раз мне хотелось забрать всю боль, которая накопилась в его душе. Но пока я лишь могла наблюдать, как он вновь и вновь погружался в свое прошлое, которое было пропитано страданиями и болезненным принятием той ужасной реальности.

По крайней мере, я сама так думала про него. Для него же весь этот ужас стал обычной картиной.

***

      Однажды, находясь на постельном режиме, *** ни с того ни с сего рассказала мне историю одного офицера, как он, истекая кровью, продолжал бороться со своим противником, отчаянно закалывавшего его катаной. Я был слегка в замешательстве от того, что добрая шутница из Шинсенгуми рассказывала мне это. И я спросил, зачем она вспомнила об этом случае, на что она, помолчав, ответила:       — Не знаю даже. Но мне показалось, что это очень похоже на вас.       — Я похож на отчаянного человека? — спросил я ее. Но она промолчала.       Затем девушка обратила на меня свой взгляд.       — Мне просто интересно тогда стало, Хиджиката-сан. От отчаяния ли тогда продолжал бороться тот воин или же он просто продолжал бороться до конца? Не от отчаяния, а потому что просто он считал, что должен был так делать.       — И?       — Хиджиката-сан, вы бы так же продолжили бороться до конца?       Мне не надо было долго думать.       — Ради защиты бакуфу я готов на все.       — Понятно, — отвела она голову в сторону. Ее кожа в солнечном свете казалась совершенно прозрачной. Скулы были настолько впавшими, что создавалось впечатление, что вот-вот и они пронзят кожу насквозь. — Тем не менее, думаю, вам стоит чуточку ценить свою жизнь. Как-никак, вы все еще человек.       Она была, конечно, права, но мне нельзя было давать эмоциям одержать надо мною верх.       — Верно, но сейчас гораздо важнее будет защищать нашу власть, и неважно, больно тебе или нет. Нужно преследовать ту же цель, что и раньше — бороться до конца.       — Даже если империалисты захватят власть?       — Верно, — твердо ответил я.       — Хиджиката-сан… — сжав губы, она снова отвела взгляд в сторону и, немного подумав, вздохнула. — Думаю, вы правы. Зря я начала сомневаться в вас. Да и, в конце концов, это тоже моя обязанность — обеспечить защиту нашему правительству.       Пряди короткой стрижки падали на ее белоснежное лицо, но она быстро убрала их за ухо. Движения ее были медленными и слабыми.       — Знаете, я тоже была готова на все ради бакуфу. Но видя, как иностранцы, Сацума, Чошу и другие постепенно начали перетягивать на себя власть, здесь, в постельной койке, я раз за разом обдумывала, сможем ли выстоять против них? Или же нас сотрут в порошок? Может, — задумчиво она посмотрела в окно, — я уже в отчаянии?       — Нас хоть и немного, но мы постараемся дать им отпор. В этом ты точно можешь быть уверена, — непоколебимо говорил я. Мелькают чужие силуэты. Не могу разобрать их.       — С нами *** и еще многие другие. С нами вся Япония, в конце концов! Конечно, это не делается сразу, но если мы будем держаться вместе, то даже наша кучка перебьет всех тех подонков. Верь мне, ***.       — Спасибо большое вам, замкомандир, — улыбнулась она в ответ. — Странная все-таки я сегодня! Все говорю и говорю о пессимистичных вещах. Не время вешать нос, верно?       — Ты полностью права. Шинсенгуми все еще живо. Еще не время сдаваться.       Позже я покинул комнату, оставив ее отдыхать. Меня тогда встретил ***, спросив:       — Вы не рассказали ей? Про командира…       — Нет, — твердо ответил я ему. — Ты тоже не смей говорить.       — …Хорошо-хорошо, — с тяжелым взглядом кивнул он мне. — Но разве это не ужасно, замкомандир? Она точно должна знать.       — Хочешь умереть?       Конечно, это все было неправильно. Я прекрасно понимал, что должен был рассказать ей о том, что нашего командира уже давным-давно нет в живых. Меня самого тошнило от напыщенного оптимизма в собственных словах. Но не расстраивать же ***, верно?       Вернувшись на нашу временную базу, я с отвращением взглянул на записную книжку со стихами собственного сочинения. Были же года, когда я спокойно мог сесть за стол, задумчиво смотреть на сад и в порыве вдохновения писать стихи. Особенно, весной, когда цветет слива… дует теплый ветер… и светит яркое солнце, испепеляющее недавно пролитую кровь, поднимающее солдатов Шинсенгуми на службу против империалистов… Япония… слива… ветер…       Я устало сомкнул глаза.       — Эй, слышишь меня, Тоши? — послышался до боли знакомый голос.       В ту же минуту я распахнул глаза.       Додзё, где я сейчас находился, было залито ярким светом. В этот момент я услышал голос:       — Тоши, слышишь меня?       Снова повторил он. Я повернулся в его сторону.       — Тоши, эй, — с болью в голосе он произнес. — Почему я умер? Почему ты позволил мне умереть?       — Кондо… — с ужасом в глазах я посмотрел на своего друга.       Голова моего собеседника грохнулась на пол, и из шеи человека полилась кровь, откуда тут же поползли жирные черви и сороконожки, которые в кровавом потоке извивались в агонии.       Почему? Спрашивал он.       Почему, Тоши? Снова спрашивал он.       Я молчал.

Это все ты виноват.

      Я молчал, сдерживая слезы.

Это ты убил меня.

      Я молчал, чувствуя вину перед всеми—       И снова распахнул глаза, но уже по-настоящему.       Тускло освещенная комната. Везде разбросаны книги. Где-то засыхает свежая кровь. Из закрытого настежь окна пробивается свет. Вспомнил. Недавно мы осадили крепость, и, похоже, я отключился на несколько часов. Не спал около недели, оттого голова мучительно гудела. Насколько я слышал, человек в крайних случаях умирает от переутомления или начинает сходить с ума. Устало потерев лицо, я выбросил из головы мысль, что мне срочно нужно поспать. Иначе я снова увижу его в своем сне…       Я потянулся и начал разминать суставы головы, рук и ног, чтобы быстрее проснуться. Всегда нужно быть наготове, ведь кто знает — может, прямо сейчас империалисты побегут устраивать нам засаду. С привычной озабоченностью я осмотрел ружье, револьвер, параллельно погладывая на дверь.       Мертвая тишина. Слабо, но я могу наконец-то уловить чужие имена, рассмотреть чужие силуэты.       Я почему-то вспомнил сон, который окутал меня на мгновение. Подумать только — всего два месяца назад Кондо лишили жизни и даже не дали ему право совершить сэппуку. Просто казнили как жестокого преступника. Я уже не мог вспомнить, как отреагировал в тот день, в воспоминаниях только тоскливые взгляды своих товарищей. Наверное, шок заблокировал воспоминания того дня. Что ж, не могу возражать. Пускай забывает. Мне от этого даже легче.       В голове сейчас только факты: Кондо и Иноуэ больше нет в живых, а Сайто, Нагакура и Харада неизвестно где. Только я один. Хотя мои оставшиеся люди признавали во мне «командира, за которым они должны идти до самого конца», в глубине души я понимал: мы в полном отчаянии. Рано или поздно нас растерзают на куски. Однако я не желал ничьей помощи. Ведь наоборот, отчаяние всегда двигает нас на безрассудные поступки, и благодаря ним мы продолжаем давать отпор. Так, мы держимся до победного конца.       — Черт, о чем я вообще думаю? — устало спросил самого себя.       Я услышал, как за дверью послышались чьи-то шаги. Робкий стук в дверь. Быстро надев шинель и приготовив вооружение, я разрешил солдату войти внутрь.       — Извините за вторжение, — Тецуноске прошел внутрь, осторожно закрыв за собой дверь.       — Докладывай.       — Пока враги отступили. На фронте сейчас затишье. Пока вы отдыхали, Отори-сан следил за линией фронта. Также меня попросили передать письмо из госпиталя Мацумото Рёджуна, в Эдо.       Ичимура протянул конверт. Я потянулся за ним, а потом увидел, что конверт уже был вскрыт. С недоверием я посмотрел на Ичимуру.       — Отори-сан решил вскрыть его первым, — тут же ответил юноша. — О-он сказал мне, что вам не нужно читать это письмо, но я все равно решил отнести его вам. Вдруг там что-то важное.       После его слов я сразу предположил, что возможно скрывалось в том письме.       — Хиджиката-сан? — тихо спросил Тецуноске. — Вы…       — Нет, спасибо, Ичимура, — недолго помолчав, я добавил: — Спасибо. Ты свободен.       Тецуноске поклонился, а после вышел и скрылся в коридоре.       Закрывшись в комнате, я медленно вытащил письмо из конверта. Мои глаза забегали по строчкам, пока я не дочитал до конца.       «Окита Содзи умерла от прогрессирующего туберкулеза. Выражаю свои соболезнования», — было написано в самом конце.       Свернув обратно письмо, я присел на стул. В голове было пусто. Однако странное дело. Поначалу это заставило мою кровь вскипеть от собственного бессилия, а потом… я почувствовал ничего. Словно я лишился физической оболочки и стал чем-то другим, более стихийным и неуправляемым. В разуме вспыхивал образ мира, который ревел от боли, изрыгал кровь, корчился в конвульсиях от нескончаемой войны. А я нахожусь посреди него и не чувствую ничего. Будто это стало моей обычной реальностью. Но что-то кроме этой пустоты, родилось внутри меня в тот день.       В комнате висело замызганное зеркало. Я взглянул на него. Там был человек. Да, определенно, человек. Но этого человека я не узнавал. Там не был безжалостный ублюдок, Мибуро. Там не был доблестный воин. Да и человеком его вряд ли можно было назвать. Это было воплощение чего-то ужасного, что уничтожало все на своем пути. Ни мальчик, плачущий над провинившимся самураем, который просто исполнял свой долг; ни молодой парень, упражнявшийся со своим новым другом в додзё; ни беспощадный убийца, проливший кровь в Икедая; и уж ни мужчина, в ужасе узнавший о казни того самого друга, который вселил в него идеал. Каждый из них умер в памяти по-своему, но их голосов я уже не слышал.       Посреди того умирающего мира остался только я. Только «макото». Только Шинсенгуми. Иными словами, и «макото», и Шинсенгуми были мною тоже. Тот нерушимый закон всегда был мною.       — …       Бороться до победного конца? Не сдаваться? Все это — обман, ведь я боролся не потому, что хотел победить, а потому что я должен был.       — Я… Шинсенгуми.

***

      Сколько бы он ни приснился мне, он всегда был воином, который шагал по трупам своих товарищей. Чем дальше он шел, тем выше становилась гора трупов под его ногами. Не сосчитать, сколько людей полегло за ним. А он все продолжал идти, не взирая на то, сколько жизней он фактически забрал.       У него не было идеала. Не было цели. Не было людей, ради которых он бы прекратил эту бессмысленную битву.       И так он стоял посреди поля, в котором слышались взрывы, свистели пули. Никого не было рядом с ним. Лишь ад, в который он ушел с головой.       Неважно, сколько жизней было положено на то, чтобы дойти до сюда. Неважно, сколько жизней будет снова положено, чтобы продолжить этот путь в никуда.       — Ты уверена, что хочешь пойти за мною? — спросил он, когда осознал, что я наблюдала его воспоминания. — Ты уверена, что хочешь погрузиться в этот ад с головой?       Я видела воина, который отдал всю свою оставшуюся жизнь взамен на бессмысленную борьбу. Сломанный изнутри. Его никак не исправить, ведь это Берсеркер, чье безумие навсегда будет выгравировано в его душе.       Но мне не было страшно, а поэтому… я взяла его руку и сказала, а он, в свою очередь, тоскливо посмотрел на меня.

***

      Когда Саэко проснулась, она не обнаружила Хиджикату рядом с ней в постели. Он был из тех людей, которые встают раньше всех. А ей всегда хотелось увидеть его спокойным… спящим. Но что есть — то есть.       Увидев, что Хиджиката, облаченный в темное кимоно, спокойно курил у окна, она подползла к нему и положила голову тому на плечо.       — Слива цветет, — Саэко произнесла тихо. — Ты ведь когда-то писал стихи про нее?       — Мои стихи не очень хороши, но я могу вспомнить несколько.       — Пожалуйста.       Он слегла улыбнулся, а потом и вовсе смутился.       — Ну, я могу посмотреть… — И тут же на его щеках выступил легкий румянец. — Ладно, наверное, в другой раз.       — Дурак, — она ущипнула его щеку. — Тогда я сама загляну в твою тетрадь потом.       Для нее всегда было неожиданно видеть двух таких разных людей — Хиджикату из реальности и Хиджикату из снов прошлого. Но она не желала выбирать кого-то одного, потому что те оба человека — лишь разные стороны одной личности.       — Слушай, Берсеркер… — заговорила она, крутя его прядь волос.       — Обращайся ко мне по имени, — твердо перебил он ее.       — Тошидзо. А с чем у тебя теперь ассоциируется весна? — Саэко задумчиво поглядела на него и пыталась уловить эмоции на лице мужчины.       — Со смертью, — не задумываясь, ответил он. — Весной я и умер.       — Звучит грустно, — Саэко вздохнула.       — На самом деле, я был рад умереть именно весной.       Хиджиката выдохнул дым и предложил кисэру уже девушке, но она отказалась.       В тетрадке она в тот день случайно подсмотрела строчки его нового хайку: Лепестки сливы распустились. Весна дышит смертью. Пора выдохнуть.