Концертмейстер

      Мир музыкантов, по крайней мере академических, весьма консервативен, это факт. Потому, единственное место, где могут встретиться какие-либо аномалии на стандартном пути «музыкалка-училище-вуз» – это музыкально-педагогические направления, как правило, педагогических вузов.       Так, например, наш главный герой предстоящего действа – молодой человек, решивший поступить на такое направление в качестве пианиста, – дополнительно напросился ещё и на работу с хором. Аргументировал он это, весело посмеиваясь, тем, что «раз хор имеет меня шесть часов в неделю, то я просто обязан сам поиметь хор»!       Конечно, никакого злого умысла в этих словах не было. А что было, так это безумный интерес к музыке, в том числе хоровой, которой, по трагичному стечению обстоятельств, нашему Пианисту не пришлось насытиться за время музыкально-педагогического бакалавриата. Вот такой музпедобраз в квадрате.       Ещё одним немаловажным фактором заняться рукомашством была и плохо скрываемая симпатия к их хоровому концертмейстеру. Что, в прочем, не мудрено: шикарный молодой мужчина, не сильно ниже высокого, – метр восемьдесят пять, – Пианиста, со всей положенной грацией и изяществом берущийся на репетициях ковырять иногда весьма нетривиальные клавиры. А в перерывах – метающий взгляды на нашего Пианиста, сидящего в басах. Как думал сам Концертмейстер, исподтишка.       Но вот настаёт тот день: Пианист сдаёт зачёт по дирижированию (который ему ни в какой диплом, разумеется, не пойдёт) и получает допуск к работе с хором, становясь Хормейстером. Первые несколько репетиций проходят неловко, но вполне весело, а главное – интересно для новоявленного хоровика. Одной из сложностей работы было даже не столько выслеживать хоровые партии в общем звучащем полотне, иногда смахивавшем на какофонию, а помнить о том, что за спиной за роялем сидит Концертмейстер, которому хорошо бы и ауфтакт подмахнуть, и позволить дать непутёвому хору тон… На многозначительное покашливание из-за спины, Хормейстер лишь невинно улыбался, поправляя серый пиджачок. Благо освоился он в новых условиях буквально за пару репетиций.       Как-то на одной из таких встреч с хором, Хормейстер решил дать необычную настройку: гармоническую. Сам он, всё-таки будучи Пианистом, импровизировать умел и любил, ровно как и сочинять, а значит и соединять аккорды на лету. Потому, безо всякой задней мысли он обратился к своему сопартийцу, аккомпанирующему позади себя:       — Можно нам Тонику-Субдоминанту-Доминанту-Тонику?       — А как? — не ожидая такой просьбы, спросил слегка опешивший Концертмейстер.       — Как хотите, сымпровизируйте. — всё также мило улыбнулся Хормейстер. Почему-то Концертмейстеру казалось, что ему этот студент улыбался по-особенному. С каким-то искренним теплом, лучезарностью, заботой…       — Нет, ну а с чего начать? Квартсекст или…       — Соединяйте как хотите, главное сыграйте, прошу Вас. — снова хохотнул Хормейстер, отворачиваясь обратно к хору.       Растерявшийся Концертмейстер, больше привыкший читать с листа, чем экспериментировать с гармониями, недовольно буркнул, скорее себе под нос, чем в ответ:       — Сам поднимись и сыграй.       Хор затих. Где-то пошли робкие смешки, которые Хормейстер жестом пресёк, медленно оборачиваясь к коллеге.       — Товарищ пианист, Вы слишком красивы, чтобы так мне хамить.       Воцарившаяся минута молчания была разорвана в клочья. Кто-то из вторых сопрано залился смехом аж до третьей октавы, в то время, как басы с баритонами к ним почти присоединились.       Концертмейстер слегка покраснел, а руки его, впервые за много лет непрерывной практики, дали дрожь. Всего на три аккорда. Как раз те самые.       Сыгранные настолько жалко и нестройно, эти звуки не вызывали ничего, кроме сочувствия к человеку, их извлёкшему. Хормейстер, по обыкновению обворожительно улыбнувшийся своему коллеге, всё же ступил на приподнятую сцену, где располагался рояль, и подошёл к Концертмейстеру, уже подорвавшемуся освободить место за инструментом. Но широкая ладонь, приземлившаяся на его плечо, с силой вернула того на положенное ему место.       — Сидите.       Вместо того, чтобы прогнать опростоволосившегося молодого мужчину, пусть всего на три аккорда, Хормейстер приобнимает его левой рукой, весьма деликатно и нежно, но вместе с тем так уверенно, почти по-хозяйски, а правой всё же исполняет желаемый гармонический оборот. Конечно, хору, завороженному развернувшимся спектаклем, было уже далеко не до настройки. На небольшой сцене малого зала их института развернулось куда более увлекательное действо.       — Вот так и справляемся. — почти томно, – или так всего лишь показалось из-за всей интимности момента? – шепнул Хормейстер на ухо Концертмейстеру, умудрившись обжечь своим дыханием и без того пылающую кожу.       От того, как это было сказано, по спине побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Ситуацию не улучшало и то, что за всем этим, пусть и издалека, пусть и не замечая его участившегося сердцебиения (возможно), наблюдало полсотни человек. В нос ударил тонкий аромат парфюма, тепло чужого тела разморило сознание, а бьющееся, словно птица в клетке, сердце выкачало из мозга последнюю кровь, вместе со здравым смыслом. И всё это время левая рука Пиниста-Хормейстера не просто лежала на плече Концертмейстера, она его поглаживала, сжимала… Словно на что-то намекала.       — Интересно, как ты с моим стояком теперь справишься. — шёпотом пожаловался на собственное состояние Концертмейстер, о чём очень быстро пожалел. Движение позади замерло, и только тогда пришло осознание что именно он сейчас выдал. Кончики ушей Концертмейстера загорелись ярче пламени. Пусть он и преувеличил тяжесть своего положения… Но это же не повод говорить такие вульгарные вещи! Боже, всё, чего Концертмейстер сейчас хочет – провалиться сквозь землю. Когда так близко к тебе стоит объект твоей симпатии, горячей и неудержимой, мозг даже в двадцать семь отключается и упорно отказывается фильтровать исходящую информацию. А ведь они только начали… репетицию.       — А вот об этом надо говорить тихо, без лишних ушей и в перерыв. — понизив голос до полушёпота, отозвался Хормейстер, отмерев и даже ухмыльнувшись, чёрт бы его побрал! — Не убегайте, как мы закончим, без меня. Я серьёзно.       Почему-то, Концертмейстеру показалось, что в помещении стало невыносимо душно, хотя его проветривали буквально только-что. А местами стало даже как-то тесно…       — Чтож, продолжим!       С этими словами, Хормейстер прервал перформанс «довести Концертмейстера до мокрого белья» и решил вернуться к делу, предварительно дав настройку ещё раз.       Прогнав половину своей программы, он уступил место более профессиональным коллегам, вновь заняв место среди басов, откуда, собственно, открывался восхитительный вид на плоды его трудов: всё ещё слегка пунцовый Концертмейстер нервно подёргивал ногой, едва заметно ёрзая на банкетке, перекладывая ноты на пюпитр.       До того момента, пока кто-то из настоящих студентов-дирижёров не обратил внимание на партию горе-баритонов, Концертмейстер и глазом не повёл в их сторону. Не ясно, потому ли, что он обиделся на выходку недо-Хормейстера, или потому что как раз-таки эта выходка ему слишком понравилась. Сам он определиться не успел… Пришлось обратиться к басовитым парням и мыслями, и взглядом, и клавишами рояля.       Концертмейстер не знал, чего он ожидал. По итогу, он застал Пианиста-Хормейстера во всю сконцентрированным на неудачно вышедшем фрагменте. А потому глаза его были либо в партитуре, либо на руках дирижёра. Оно, конечно, и правильно… Но после такой многообещающей затравки хотелось чего-то… Ну, как минимум внимания. От ворвавшихся в сознание слов младшего коллеги, от этого приглашения на перерыв, по телу снова прошла мелкая дрожь, подарившая их репетиции ещё одно лишнее фортепианное тремоло в басу. Будто трёх фальшивых аккордов было недостаточно…       Хотя проблема эта не такая уж и большая. В разгаре работы никому до подобного нет дела… в отличии от начала репетиции, когда внимание хористов легко переключается на что угодно. И тем не менее, своё внимание Концертмейстеру распылять не стоило. Но как это возможно, если на очередной фальшивой ноте они с Хормейстером снова пересекаются взглядами. Всего на мгновение! Но на это же мгновение на полностью сосредоточенном лице, губы сложились в хитрую обворожительную ухмылку, прежде чем снова сложиться в букву «О» для исполнения вокализа. О, чёрт, эти губы…       «Не думать об этом. Не думать об этом. Не думай об этом, не думай об этом…»       Руководитель хора, стоявший позади, в углу, и следивший за ходом репетиции, помогавший студентам и хору там, где считал нужным, перевёл взгляд сначала на Концертмейстера, от волнения мажущего мимо всего вообще, потом на басов, добросовестно держащих свою партию, несмотря на хаос за клавиатурой, и безапелляционно изрёк:       — Так, давайте перерыв.       Вздох облегчения со стороны рояля Руководитель предпочёл проигнорировать. В общем гомоне обрадованных хористов было неслышно, как он бурчал себе под нос:       — А то мы рискуем остаться без нашего Концертмейстера на весь день…

***

      Выйдя из зала, Хормейстер, отойдя в укромный уголок, устало выдохнул: ещё одна репетиция подошла к концу. Ещё один акт в роли, такой заманчивой и интересной, но чужой… Наверняка он совершил уйму ошибок, объясняя, что именно хочет получить от хора, и, скорее всего, не в той последовательности начал разучивать с ним отрывки произведения. И пусть так считал только он сам, Руководитель хора, его преподаватель, коллеги-однокурсники – все в один голос твердили, что Пианист идёт по этой кривой дорожке хорошо, твёрдо и уверенно. И в верном направлении, что самое главное. Вот только совмещать две специальности нелегко: фортепиано никто не отменял. Особенно, когда после выхода из хорового зала он возвращался на разнос к своему «шефу», уже как Пианист. А там его легко и просто смешают с грязью, лишь под зачёт выдав объективный вердикт: здесь хорошо, здесь поработать. До тех же пор – всё дерьмо: что его поигрульки на рояле, что он сам.       Увлёкшись мрачными мыслями, а ещё уперевшись лбом в стену, он не заметил, как к нему кто-то подошёл, переминаясь с ноги на ногу в нерешительности. Когда поток студентов перетёк из репетиционного зала в столовую, а вместе с ними последовал и шум, Пианист отчётливо услышал позади себя прерывистый выдох. А затем – ощутил, как чужие руки обняли его со спины, бережно прижимая к телу позади.       — А, это Вы…       Нацепить на лицо привычную улыбку при осторожном развороте лицом к Концертмейстеру псевдо-дирижёр не успевает. Смятение, растерянность и усталость на лице последнего выглядят достаточно непривычно. А Концертмейстер всё никак не может отцепиться от Хормейстера, продолжая держать его в деликатном, практически невесомом объятии.       — Да… — Концертмейстер снова нервно огляделся. — Слушай, о том, что было на сцене…       — Что, уже передумали давать мне шанс?       — Шанс? То есть ты… не против?       Концертмейстер резко отстранился, когда мимо них пронёсся кто-то из студентов, очевидно, осознавший, что упускает единственный за день приём пищи.       — Я хочу сказать, — на лице Хормейстера снова расписалась привычная улыбка, но в глазах залегла тень… страха? — Что был бы совсем не против узнать Вас поближе. Скажем, сегодня, после репетиции. Вы же свободны?       — Я? — растеряно выдохнул Концертмейстер. Под рёбрами громко заухало, душу сковало тягучее и тёплое чувство. — Д-да, к-к-конечно.       — Вот и славно.       Пианист теперь уже сам прижал к себе Концертмейстера, обняв за талию левой рукой, а правую положив ему на спину.       — Только не торопитесь убегать, как обычно. — снова понизив голос до этого проклятого полушёпота, проговорил он на ухо своему коллеге, и только после отстранившись, затем присоединяясь к своим одногруппникам в столовой. И оставляя, тем самым, бедного Концертмейстера приходить в себя после очередного полуэротического перформанса…

***

      «Второй раунд» репетиции начался, опять же, с нашего липового Хормейстера – нужно было разобрать вторую половину его программы. Шёл уже третий час, так что все были довольно варёными. Это касалось как Хора, так и всех дирижёров, включая нашу «липу».       — По неясному стечению обстоятельств, когда я уставший – я эффективный. — снова шутит он, вставая за пульт и раскладывая на нём простыню из десяти страниц клавира. — Правда, туго всасываю временами…       Услышав последнюю реплику, Концертмейстер, так и не успевший полноценно передохнуть за усечённый перерыв, не сдержал полёт строптивой фантазии. От представшей перед глазами картины он снова зарделся краской, прыснул со смеху, согнулся и ударился головой об опорную конструкцию рояльного пюпитра. Хормейстер, не глядя назад, ухмыльнулся, показал себе за плечо большим пальцем правой руки и проронил без тени совести:       — Намок, проверяйте.       Репетиционный зал сотряс хохот хористов, который даже рявканье улыбающегося хормейстера не могло утихомирить. И хоть Концертмейстеру и было стыдно за своё поведение, – взрослый человек, всё-таки! – но ему оставалось только растереть ушибленный лоб, раскрыть ноты, которые он крайне смутно представлял как сейчас будет играть, и признать неудобную правду – Хормейстер сейчас был абсолютно прав…

***

      — Насколько близко мы сегодня планируем знакомиться?       Институт опустел. Только некоторые студенты, особенно ответственно подошедшие к своему образованию, взяли на вахте ключи от кабинетов и принялись насиловать несчастные инструменты в преддверии очередного зачёта. Таких, впрочем, было едва ли больше пальцев на одной руке невезучего фрезеровщика.       Концертмейстер неторопливо перебирал содержимое своего рюкзака, проверяя наличие всех необходимых к дополнительному разучиванию партитур.      Руководитель хора, в чьём кабинете они с Хормейстером и засели, уже давно убежал, не желая задерживаться на любимой работе хоть минуту дольше оплаченного времени. Голос Концертмейстера звучал достаточно тихо и мелодично, с нотками лёгкой взволнованности. Хормейстер-Пианист же сидел на банкетке у одного из двух пианино в классе, оперевшись спиной на закрытый клап оного.       — Настолько, насколько мы сочтём дозволенным. — хохотнул молодой человек. — Помнится, на репетиции ты сетовал на что-то.       От упоминания той постыдной реплики, молодой мужчина снова залился краской и забегал глазами по своим битком набитым в рюкзак пожиткам. Да и слышать такое фривольное обращение от постоянно Вы-кающего студента было также непривычно… И интригующе.       — Я…       — И похоже, я вот-вот сделаю так, что бы тебе пришлось вновь на это пожаловаться.       Концертмейстер не заметил, как Пианист оказался вплотную к нему и уже невесомо касался губами шеи, руками оглаживая его торс через облегающий чёрный лонгслив, ощупывая рельеф мышц, особый интерес проявив к накачанным когда-то давно грудным, а затем спускаясь всё ниже…       Когда рука Хормейстера легла на солидно выпирающий бугор на его брюках, Концертмейстер мог только шумно и прерывисто выдохнуть его имя.       С чувством и нажимом проведя по нему снизу вверх, Пианист охватил его плотнее и сделал пару возвратно-поступательных движений. В ответ на это Концертмейстер повернул голову к Хормейстеру, положил свою ладонь на его лицо, отрываясь от утрамбовывания кип бумаг, и увлёк того в долгий поцелуй, отчаянно сминая потрескавшиеся от сухости губы. Ну ещё бы, ведь Пианист который раз забывает взять на хор воду! Но не будем о грустном.       Студент же, в свою очередь, даже не думал оставлять причинное место своего Концертмейстера в покое, из-за чего у последнего то и дело проскакивали еле сдерживаемые стоны.       Наконец, они отстранились друг от друга. В глазах обоих – желание. Жгучее и страстное, какое ни в коем случае не получится умять поглубже и выйти из этого чёртового кабинета как ни в чём не бывало, разойдясь по домам.       — Как там наши границы дозволенного? — хрипло поинтересовался Хормейстер, обвив руки вокруг талии и плотно прижимая Концертмейстера к себе, ощущая сквозь ткань своих джинс таким же твёрдым членом пульсацию члена своего партнёра напротив.       — К хуям…       — Намёк понят.       Тишину в кабинете, разбавляемую какой-то прелюдией Баха, звучащей за одной стенкой, вперемешку с прелюдией Скрябина за другой, звонко огласил металлический звон двух пряжек ремней, а затем и звук расстёгиваемых ширинок, следом за шуршанием ткани пиджака Хормейстера, улетевшего куда-то в направлении, подсказанном старшим мужчиной. Руки Пианиста переместились на бёдра Концертмейстера, приспустили с того брюки и мягко толкнули в сторону стола. Тот понял всё без слов, угнездившись на предмете мебели, пока Хормейстер высвобождал его детородный орган из плена слегка увлажнённой ткани, предварительно проведя по нему несколько раз.       Только после этого Хормейстер обнажил своё достоинство, не менее обильно смачиваемое предэякулятом, и приложил его к достоинству Концертмейстера. Член последнего был сантиметров восемнадцать в длину, гладкий, почти без проступающих рельефных вен, сужающийся к основанию и кончику, с крайней плотью, прикрывающей головку. При пульсациях он так и норовил прижаться к животу, испачкав в прозрачной жидкости чёрный лонгслив. Пианист не без удовольствия обнажил его вытянутую миниатюрную головку, подмечая её влажный блеск, плавность движения плоти, а также судорожный вздох и дёрнувшуюся лодыжку своего партнёра. Следом студент толкнулся своим достоинством в Концертмейстера, задевая его детородный орган, плотно к нему прижимаясь и с чувством проводя своим членом вдоль напрягшегося пресса, когда-то точёного, а сейчас слегка смягчённого, заранее предусмотрительно обнажённого. Обозначив тем самым свою инициативу, Пианист слегка отстраняется, задирая лонгслив Концертмейстера повыше, и принимается рукой ласкать своего партнёра, чтобы не торопить события.       Массируя область уздечки Концертмейстера под периодически возникающие хлюпающие звуки, Хормейстер невольно засмотрелся, позабыв о самом себе. Уж больно ему нравились такие вот плоды, даже зрелые. Хотя и сам он обижен природой не был: его прибор в девятнадцать с половиной сантиметров, в обхвате достаточно толстый, без сужений. Крайняя плоть закрывала крупную головку лишь на половину. Такой член не очень удобен в некоторых ситуациях… Но по этому Пианист и занимал универсальную роль в процессах, касающихся сношений. Хотя и не сказать, что у него было много партнёров…       Пока Хормейстер предавался размышлениям, выжимая последние соки и крупицы сознания из Концертмейстера, последний не менее жадно пожирал взглядом его достоинство. Наконец, когда и это ему надоело, молодой мужчина сам хватается за возможность познакомиться с крупным орудием удовольствия тактильно. Подрагивающая ладонь ложится на элегантно загнутый к верху пенис и начинает проводить по нему вдоль. Не ожидавший такого Пианист громко вздыхает, запрокидывая голову вверх и сжимает член Концертмейстера у головки, из-за чего тот выдаёт ну очень уж пошлый стон.       — Прелюдии без фуг… — усмехается студент. — Самое то, чтобы начать наше… «знакомство».       Хотя сегодня он останавливаться на достигнутом уж точно не собирается. Однако чтобы воплотить свою задумку, ему придётся оторвать своего партнёра от увлекательного и до безумного приятного обоим занятия, связанного с его членом. Чего им обоим не хотелось бы… Но, хочется верить, оно будет того стоить.       Концертмейстер жалостливо заскулил, когда удобный и эргономичный орган вышел за пределы досягаемости его руки. А затем он осознал, что Пианист пододвинул под себя стул и сел, лицом оказавшись прямо у…       От прозвучавшего стона затряслись старые окна в деревянных рамах. Молодой мужчина слишком поздно сообразил хотя бы прикрыть рот рукой. Стены-то у них хоть и звукоизолированные, но гипсокартонные, будь проклята экономия института нам всём и вся. Губы Пианиста плотно сомкнулись на заранее оголённой головке, прокатываясь по ней, несколько раз намеренно задевая её края, и затем устремляясь к самому основанию немаленького полового органа. Затем студент подключил и язык, хоть и достаточно изощрённо: проведя вверх по детородному органу, молодой человек просунул язык под крайнюю плоть, стараясь обвести им головку, не оголяя её. Из-за натяжения, сделать это легко и сразу не удаётся, приходится поступательными движениями проталкивать скользкий, а по тому соскальзывающий с пути язык. И всё это проезжаясь по чувствительной головке, да ещё и рядом с уздечкой…       Про себя Пианист замечает солоноватый привкус прозрачного секрета, едва ли не рекой хлынувшего ему на язык, стоило совершить эти нехитрые манипуляции. Про конвульсии и шумные вздохи, которыми Концертмейстер отчаянно пытался задавить свои стоны, и говорить не чего. И от этого башню сносило ничуть не хуже, чем если бы они поменялись местами. Может быть Концертмейстер и был бы не против протянуть руку помощи к его изнывающему члену, который уже устроил небольшую прозрачную лужицу на казённой мебели, да вот их положение в пространстве этого не допускает. Приходится позаботиться о себе самостоятельно.       А стоны, тем временем, становились всё громче, смелее, отчаяннее… Совсем скоро на русую макушку легла рука Концертмейстера, поторопившая Пианиста в своих действиях. Тот, не сопротивляясь, энергичнее задвигал головой, отставив прочие изыски, лишь иногда слегка замедляясь, чтобы взять пульсирующий орган во всю длину, выбив тем самым очередной призовой стон, позволивший и ему самому приблизиться к разрядке.       Человеческое тело – такой же музыкальный инструмент, как скрипка, фортепиано, флейта, кларнет, хор, оркестр и так далее. Только играть на нём сложнее – нет привычной аппликатуры, да и у каждого человека она своя, как и свой порог жёсткости, свой характер и тембр. Но, похоже, что Пианист достаточно хорошо смог сыграть на Концертмейстере.       Ещё буквально несколько движений головой – и в рот Хормейстера брызнула горячая струя спермы, а затем вторая, третья… Её быстро стало слишком много. А учитывая, что они, вообще-то, на минуточку, в чужом классе, избавиться от жидкости оставался только один способ – проглотить. Три движения кадыка – и дело сделано. И вот, когда и сам Пианист был готов вознестись вслед за своим партнёром в страну удовольствия, тот хриплым, но довольно твёрдым голосом повелевает:       — Встань.       Пианист подчиняется и не жалеет: картина разомлевшего и полностью взъерошенного Концертмейстера, разлёгшегося на столе перед ним действительно заставляла и без того кипящую кровь бурлить как бульон в кастрюле. А уж когда он сам стёк на пол, схватился за его собственный член, дергающийся в такт сердцебиению, и сам принялся неловкими движениями ласкать головку – Хормейстер улетел в астрал окончательно. Неумелых движений языком и попыток обхватить крупную головку, истекающую предсемянной жидкостью, вместе со скорыми и громкими движениями руки хватило, чтобы Пианист бурно излился прямо на лицо мужчине.       Где-то минут десять инструменталисты переводили дыхание, не удосужившись даже натянуть одежду. Разум к обоим возвращался медленно и не охотно, хотелось уснуть прямо здесь, расчистив в качестве лежбища пол класса. Но это было бы весьма опрометчиво.       Наконец, Пианист проныл имя Концертмейстера, смотря на того влюблёнными глазами. В ответ он слышит своё. Имена друг друга – всё, на что их хватило, после того, как волна оргазма пронеслась по телам, каким-то чудом не захлестнув в придачу ещё и стол с лежащими на нём бумагами Руководителя. Хорошо ещё, семя Хормейстера на них не попало.       — Ну что… Продолжим? — игриво поинтересовался Концертмейстер, всё ещё пытаясь унять одышку, отчего предложение прозвучало комично. — Или повторим чуть позже?       Студент на это молча поднялся, отошёл на всё ещё ватных ногах к своему портфелю и извлёк оттуда пакет влажных салфеток, после чего вернулся к откинувшемся на вертикальную стенку стола из ЛДСП и начал наводить порядок на осквернённом собою лице… и причёске.       — К тебе или ко мне? — не унимался очищенный молодой мужчина, теперь улыбаясь также ярко, как и Пианист.       — Мне нравится твой энтузиазм.       Закончив орудовать салфетками, и задумавшись над тем, стоит ли их выкидывать именно в местную урну, Пианист насторожился, уловив ухом кряхтение позади себя.       — Ой!… — вдруг, к страху Хормейстера-пианиста, Концертмейстер скривился при поднятии на ноги, потирая поясницу, которая последние полчаса была выгнута в неестественном положении. — Кажется, я погорячился.       — Ну да, ну да. — хихикнул Пианист. — Одевайся, а то нас охрана сейчас начнёт выгонять.       — Эй, куда? — Концертмейстер расценил открытие двери из кабинета Дмитрием почти как предательство.       — В гардероб, гений. — всё с той же улыбкой ответил студент. — Или ты забыл, что это ты здесь работаешь?       — Какая глупость. В следующий раз раздеваться будешь здесь.       — Ловлю на слове.       И всё таки, какой же пылкой бывает страсть! Не всегда, увы, она вырастает во что-то больше… но если поработать обоим, то, может, что-то и получится? Может быть. В любом случае, до конца обучения Хормейстера, его верхняя одежда покоилась в кабинете Руководителя их хора, где Концертмейстер раз за разом подыгрывал будущим педагогам и дирижёрам.