солнце делает круг

Время виток, солнце делает круг

Тенью в потолок, птицы с юга, птицы на юг,

Я тебя не видел настолько долго, что не признаю

Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль

ZOLOTO — PMML

Языки костра дрожат и мерцают, танцуя над потрескивающими поленьями. — Еще один год, — говорит Арсений; он греет над пламенем руки и морщится, когда огонь, разогнанный порывом ветра с залива, внезапно устремляется вверх, почти дотягиваясь до его пальцев. Антон смотрит на него долгим, немигающим взглядом, надеясь, что Арсений этот взгляд почувствует. Они всегда на разных сторонах календаря: ледяной, пробирающийся даже под высоко поднятый воротник январский ветер с цепкими когтями, и раскаленный полуденный воздух июля, насквозь пропитанный запахом горячей сосновой смолы; студеный зимний закат, когда расцвеченное розовыми и фиолетовыми полосами небо выглядит так, будто его раскрасили акварелью, и робкое рассветное солнце, пробивающееся сквозь полотно утреннего тумана. Арсений поворачивает голову, ловит взгляд. Связаны, думает Антон. Свя-за-ны. Потянешь за тонкую, подрагивающую нить — откликнется; и он цепляется за нее, хватается отчаянно, будто в мире больше ничего не существует, кроме этой истерзанной временем и событиями, но неизменно прочной связи между ними. Связаны вместе искусанные губы и протянутые руки; стянуты ниткой ребра, заковавшие в свой в плен сердца. — Еще один год, — эхом откликается он. — Как тебе этот? — Посложнее предыдущего, — Арсений криво улыбается уголком рта, шагает ближе, чтобы опуститься рядом на бревно с накинутым на него потрепанным пледом. — Расскажешь? — спрашивает Антон. Это их новогодняя традиция, кажется — встречаясь всего на одну новогоднюю ночь, пересказывать друг другу все события прошедшего года. Арсений больше в глаза не смотрит — сосредотачивается на ярких всполохах огня, обжигающих холодную темноту. — Снялся в двух новых проектах, — тихо говорит он. — Еще позвали в третий, классная команда, но там пока непонятно, что по кастингу. Может, возьмут кого-нибудь другого в итоге. Ты же знаешь, как это бывает. Знаю, думает Антон, знаю слишком хорошо. Знаю этот твой вечный бег за хорошей, хоть что-нибудь стоящей ролью; чувствую, как каждый отказ отзывается глупой тупой болью, едва заметно скребущейся где-то в уголке сердца; помню, как ты говорил, что к этому всё равно нельзя привыкнуть окончательно.

***

Они снимают первые выпуски «Импровизации», уже утвержденной для экранов; спят по четыре часа и постоянно ездят на студию, вечно ворча, что пора оставаться ночевать прямо там. У всех — придавленные усталостью плечи и отчаянно горящие глаза; все они — в одной лодке, крутящейся в водовороте судьбы, и никто не знает наверняка, не потопит ли их очередная неудача. Именно тогда, упорно выкраивая обрезки времени, Арсений начинает мотаться по кастингам; ворует у самого себя же лоскутки свободных часов и тратит их на очередные съемки, когда все остальные выбирают сон. На площадку приезжает всегда потрепанный, с нелепо взлохмаченным ежиком отрастающих волос, но светящийся так, будто коснешься — и заискрит под пальцами, обжигая рассыпающимися дрожащими огоньками; и пусть гримируют его вдвое дольше, чем парней, пытаясь замаскировать чернеющие под глазами синяки слоями тоналки, пусть он чуть хуже славливается в отыгрышах на сцене, пусть неловко валится на диван после отыгранного мотора, сворачиваясь клубком и накрываясь с головой потрепанным синим пледом, — Антон знает, что оно того стоит. И когда выходит первый фильм — с небольшой, эпизодической ролью, — Антон Арсения цепляет за рукав в узком коридоре Главкино; смотрит пронзительно в глаза и говорит тихое «поздравляю». Потом — почти через год — Антон Арсения в этом самом коридоре впервые поцелует. А потом Арсений исчезнет на целый год. Он даже не думал тогда толком: привычным движением поймать Арсения за локоть, чуть притянуть к себе, подтолкнуть к стене, шагнуть ещё ближе, вплотную, заставляя запрокинуть голову — заученный сценарий. Вот только сердце колотилось бешено, стучало колесами летящего по заснеженным рельсам поезда; губы у Арсения были искусанные, но все равно мягкие, а ещё он, целуясь, улыбался — и от этой острожной, робкой улыбки Антона мазало ещё сильнее, прижимая к холодной стене коридора Главкино, за которую они оба неловко цеплялись, каким-то неведомым отчаянным чувством. Арсений тогда фыркнул в губы смешливое «неужели», представляясь под плавящие поцелуи. Мурашки дрожали под одеждой и рассыпались по коже; у Антона в голове гудел первозданный восторг, мешавшийся с неловким трепетом. И темный коридор с едва мерцающей тусклой лампочкой, повисшей на изогнутом, скрученном проводе, и пропитанная чем-то загадочным тишина, и изгибающийся под руками, податливый Арсений — все это, сливаясь воедино в мерцающую картинку калейдоскопа, лишь плавило растекающееся по венам, вживляющееся в кости горячее безумие. Пальцы почему-то дрожали, и Арсений перехватил их, сжал на мгновение в своих; вид у него был отчаянно-решительный и тоже какой-то безумный. Они жались друг к другу, словно пытаясь согреться, и Антон неловко комкал край Арсеньевой рубашки в пальцах; зрачки у Арсения были гигантские, впитавшие в себя всю темноту лестниц и закутков Главкино с потушенным светом. Он утянул Антона за собой в одну из каморок, которой оказалась крохотная гримерка с бардаком на неловко ютящемся в самом углу столике. Не поддающиеся с первого раза, скользящие в мокрых пальцах пуговицы рубашки он расстегивал торопливо, будто боялся куда-то опоздать; Антон ловил его за запястья, тормозя, а самому казалось, что вместо сердца в груди спряталась птица, и теперь она шумно бьется за прутьями ребер, пытаясь расправить крылья. Вдыхать было физически больно, и Антон неловко ловил воздух ртом между короткими быстрыми поцелуями. Сознание туманом застилала белая пелена, и на периферии маячило лишь одно — Арсений с его мягкими осторожными прикосновениями, Арсений с блестящим острым взглядом, Арсений, путающийся в рукавах собственной рубашки; всегда Арсений. Быть может, всё было предрешено: одинокие звезды сплелись в рассыпанные по тоскливо чернеющему небу созвездия, мойры затянули узелки там, где пересеклись нити их судеб, светлый диск Луны встал в нужное положение — и теперь у них на двоих остались поочередные судорожные вдохи, полутьма тесной гримерки и скребущееся смутное чувство в груди. Арсений всё-таки стянул рубашку, справившись и с пуговицами, и с рукавами, льнул ближе, прижимаясь всем телом; каждое прикосновение кожи к коже — россыпь искр внутри. Антону казалось, что они оба — сгусток энергии, приправленный концентрированной нежностью. Быть может, им было заранее уготовлено ловить друг друга за запястья, притягивая ближе, ничего вокруг не слыша из-за пульсирующего стука в висках; неловко выхватывать наэлектризованные поцелуи с солоноватым привкусом кровящих трещинок на губах. Арсений цеплялся за футболку Антона, торопливо скользил костяшками по ключицам, шее и выше, робко танцуя пальцами по скулам. Антон запомнил бесконечный взгляд Арсения наизусть, склоняясь над ним, заставляя вжаться спиной в подушки дивана, неловко втиснутого в угол между макияжным столиком и окном; запомнил эти слившиеся воедино усталую горечь и отчаянную искренность в выражении лица, отпечатавшемся где-то на сетчатке глаз.

***

— Все так же мотаюсь по городам, — помедлив, продолжает Арсений, вырывая Антона из потока мыслей, и в его голосе звучит легкая усмешка. — Живу на два города, постоянно то там, то тут. — Как Алена? — негромко спрашивает Антон. — Нормально, — Арсений пожимает плечами, задумчиво перебирая разлохматившуюся бахрому пледа. — Мы не то чтобы часто видимся сейчас, на самом деле. Не думаю, что я ей действительно сильно нужен, но виноватым себя все равно в какой-то мере чувствую. Они молчат несколько долгих, отчаянно медленно тянущихся мгновений; обугленная головешка соскальзывает с другой, падая на потрескивающие щепки с тихим шипением. Арсений тянется к длинной палке, чтобы пошевелить поленья в костре. Здесь, за городом, воздух пахнет совсем иначе, чем в городе — кашей на огне, просмоленными поленьями, отпечатками ног на свежем снегу, еловыми ветками и почему-то вишневым пирогом; здесь, под холодным задумчивым диском луны повисшим над тянущимися макушками к небу деревьями, всё кажется другим. У Арсения на запястье тонкая нить — браслет из костяных оберегов, которые глухо перестукиваются, задевая друг друга; он смотрит долгим взглядом, и на щеках у него замирают робкие тени ресниц, кажущиеся еще длиннее из-за света костра. — Странно, что мы вот так пересказываем друг другу всякое, что было за год, — говорит он, прикусывая губу. — Мы же и так друг друга... Ну, чувствуем. — Но мы же не можем знать конкретно, что происходит у другого, — отвечает Антон. — Я могу почувствовать твою грусть или радость, например. Или могу понять, удивлен ты или разочарован, но на этом всё. Я же не знаю, что случилось. — А еще что-то можешь почувствовать? — спрашивает Арсений, поднимая голову, и в глазах у него появляется нехороший хитроватый блеск. — Арсений, — укоризненно тянет Антон, но сердце в груди все-таки на мгновение сбивается с темпа, кажется. — Мы не будем обсуждать сейчас, чувствую ли я, что ты дрочишь. — А ты чувствуешь? — уже открыто ухмыляется Арсений; скулы алеют, и конечно, он скажет, что это всё мороз, хотя он сам — студеный январь. — Пиздец, весь романтический настрой сбил, — морщится Антон. — И оставь ты эту палку уже, и так всё горит нормально. — У тебя есть предложение палки получше? — поднимает брови Арсений, но тут же неловко морщится, тушуясь. — Ладно, сорян. — Иди сюда, — тихо говорит Антон, и тот послушно двигается по бревну, сминая неаккуратно расстеленный плед и подбираясь ближе. — Вообще да, я возбуждение тоже чувствую, если тебе интересно. Живи теперь с этим. Арсений хмыкает, явно собираясь пошутить, но Антон продолжает: — Но прикол же не в этом. Прикол в том, что мы, конечно, можем и эмоции друг друга чувствовать, и даже какие-то отклики иногда получать. И щит мы тоже ведь поставить можем, чтобы отгородиться. Но это же всё равно не как... Не знаю, разговор по телефону даже? И уже тем более не как реальная встреча, когда ты рядом с человеком. Когда ты не только чувствуешь отголосок мысли или эмоции, но и увидеть можешь, считать в жизни реакцию, физически, блин, коснуться.

***

Там, в полутемной гримерке, Арсений дрожал от аккуратных движений пальцев внутри, правильных донельзя; прижимался всем телом к склонившемуся над ним Антону, словно хотел впитать в себя всю его сущность. Никто из них не произносил ни слова, словно боясь уронить что-то неосторожное, что может потревожить сгустившуюся тишину тихим всплеском — как камешек, неаккуратно брошенный в воду. Арсений кусал потрескавшиеся губы, пытаясь сдержать стоны, граничащие со всхлипами, высокие и обрывистые; Антон подстраивался, наращивая темп, вынуждал хрипло втягивать кажущийся разреженным воздух, будто они на высоте как минимум пары километров. Пальцы скользили внутри, оглаживая горячие стенки, растягивали уверенно, но плавно; глаза у Арсения были совершенно дикие и невыносимые — слишком много отчаянно-искреннего в них блестело, но отвести взгляд Антон не мог. Арсений поймал его за отросшие волосы, притянул к себе для тягучего поцелуя, кажущегося бесконечным; темнота осторожно окутала мягким одеялом их обоих. Картинка вокруг мерцала размытым боке в объективе фотоаппарата: что-то мокрое размазывалось на щеках, холодные пальцы Арсения, вплетенные в кудри, подрагивали, и он вымученно и устало тихо улыбался в губы. Антон откуда-то знал, что это — его «прости»; и это же — его «прощай». А потом Арсений исчез. Всё вокруг было таким же: работа, съемки, кипящий водоворот жизни; только Антону отчаянно хотелось в нем утопиться. Примерно в это же время, в очередной раз доебавшись до Позова, он узнал, что, ощутив колебание чувства во вселенной, высшие силы — Анемы — разделяют людей, распределяя их по принадлежности к времени года. Все это звучало как пьяный бред, но Димка был вполне трезвый, а других объяснений происходящему не было, — только поэтому Антон ему поверил. — У нас с Катей было то же самое, — пожал тогда плечами тот. — В общем, пересечься можно лишь один раз, в канун Нового года. И вроде, типа, если любовь взаимная, то человек сможет остаться. Арсения почему-то больше не существовало в привычном мире Антона, и от этого знания было еще не то чтобы больно, скорее — как будто из груди вытащили что-то важное, и теперь организм все-таки все еще функционирует, но уже не так, как прежде. Арсений определенно где-то находился — Антон был в этом непоколебимо уверен — но явно не в этой реальности. Всё это было похоже на дурацкий сценарий «Вечного сияния чистого разума». Как ни странно, исчезновение Арсения не сбило их жизни, съемки, карьеры: он просто как будто удалился из конкретно этой вселенной и, видимо, — на что почему-то очень надеялся Антон — оказался в другой. Согласно рассуждениям Поза, глушить подкатывающую к горлу тошнотворно-липкую тревогу оставалось только мыслью о том, что нужно дожить до Нового года и не сойти с ума.

***

Арсений действительно появился тридцать первого. Арсений появился, и это оказалось больнее, чем Антон думал, потому что он оказался таким же, каким был ровно год назад — те же мелкие морщинки, разбегающиеся тонкими черточками от глаз, мягкий взгляд, обычно предназначавшийся исключительно ему, и устало-острые скулы. Он помнит то, как они сидели у тихо потрескивающего быстро прогорающими щепками костра — так же, как и сегодня; на щеке у Арсения была выпавшая ресница, и Антону ужасно хотелось потянуться и смахнуть ее осторожным прикосновением, но он так и не решился. То, как буднично они обсуждали события прошедшего года, выбивало из легких воздух, заставляя пытаться судорожно напиться зимним холодом; пламя в костре крошилось углями, и Антон чувствовал, что внутри что-то крошится вместе с ними. Они выяснили, что распределение работало примерно как параллельные вселенные: получалось, что оба жили обычную жизнь, храня лишь нечеткие, размытые воспоминания о другом, похожие на смазанный снимок с древней родительской мыльницы с затертым стеклом объектива. Антон говорил много, Арсений больше молчал — только смотрел тоскливо и пронзительно. От него веяло январской стужей, разбивающейся на тысячи крохотных осколков в глазах; безмолвное «останься» осело на языке солоноватым привкусом, оставшись неозвученным. Разумеется, он этого Арсения забудет, подумал тогда Антон. Иначе быть просто не может. Обязательно наступит день, когда в памяти будет только размытое цветовое пятно — похожее на те, которые пляшут под опущенными веками; больше не будет этого тоскливого, тянущего ощущения в груди; больше не будет отчаянного «а если», оседающего привкусом жженого пепла в шампанском, который остался от бумажки с новогодним желанием. Он обязательно забудет этого Арсения — невыносимо далекого и до боли близкого одновременно, подумал Антон; просто не сегодня. Конечно же, забыть не получилось.

***

— Но это же не просто так, — говорит Арсений, и Антон запоздало осознает, что потерял нить диалога, затянутый воспоминаниями. — Анемы же не просто так существуют и каждому свой месяц присваивают. — Просто до сих пор не укладывается, — упрямо мотает головой Антон. — Мы живем в современном мире, вон, у нас скоро машины летать начнут, наверное, и всё равно есть боги, есть избранники, распределение это. Смысл вообще в том, что мы не можем видеться? — Это плата за силы, — пожимает плечами Арсений, подбирая край пледа, чтобы неловко завернуться в него: ночь обнимает их обоих сгустками холодного воздуха, заставляя вздрагивать, и только жар от костра не дает замерзнуть, находясь в неподвижном положении. — Типа, экстрасенсорные способности и все такое. — И как мне они в жизни помогают, блять? — морщится Антон, придвигаясь еще ближе в попытке согреться. — Я же просто могу тебя, ну, чувствовать, и на этом все мои способности заканчиваются. Кому это надо вообще? Я же ни будущее предсказывать не могу, ни, не знаю, с мертвыми связываться. — Это как неправильное соулмейство, — грустно улыбается Арсений краешком губ. — Ты меня вроде чувствуешь, но это никак не помогает. Угрюмая зимняя ночь обнимает их обоих, заставляя жаться друг к другу, хотя Антону не слишком холодно — согревается благодаря внутреннему жару. — Может, надо, наоборот, перестать? — устало спрашивает он, все-таки оборачивая руки краем пледа. — И как ты предлагаешь это сделать? — качает головой Арсений. —Ты же знаешь, что эта связь никуда не денется. Она же не просто наша, она как бы дана сверху. — Поз говорил, — Антон на мгновение запинается, но потом всё же заставляет себя продолжить. — Поз говорил, что это может сработать, когда у двух людей взаимные чувства. Типа, эта связь отключается? Что-то такое, но, может, я не так понял. Это мы где-то год назад с ним разговаривали, когда ты только… Ну, пропал. — Это правда, — тихо говорит Арсений, не глядя на него. Снег вокруг костра чернеет; скорее всего, к утру окончательно сойдет, оставив проплешину посреди ровно укрытой белым полотном поляны. Антон думает, что такая же проплешина с обгорелыми краями разрастается у него в сердце; Антон думает, что, возможно, где-то есть еще одна вселенная, в которой у них всё получилось. Холодный туман обвивает стройные ряды деревьев, просачиваясь между скрюченными, неподвижно застывшими ветвями; закоченевшие звезды безучастно смотрят на них сверху. — Как думаешь, Новый год уже наступил или нет? — негромко спрашивает Арсений, наклоняя голову. Волосы у него растрепанные, но лежат все еще красиво, растекаясь волнами на две стороны; Антон задерживает взгляд на выбившейся пряди, — где-то в груди шевелится острое желание заправить ее за ухо. — Думаю, нет, — хрипло говорит в ответ. — Но скоро. Арсений зачем-то принюхивается и смешливо морщит нос. — Отсчитаешь нам куранты? — Да, — говорит Антон, не дав себе запнуться. — Конечно. — У нас нет шампанского, — печально говорит Арсений. — У нас вообще ничего нет. — Хотел загадать желание? — прищуривается в ответ Антон. — Моё всё равно не сбудется, — пожимает плечами тот, снова протягивая руки к костру, чтобы погреть над редкими всполохами постепенно гаснущего, сонного пламени. — Какое? — Если я скажу, то не сбудется, — тянет в ответ Арсений, медленно моргая. — Тогда не надо, — говорит Антон, разглядывая его четко вычерченные скулы, ставшие за этот год еще острее. Они оба знают, что рассвет уже близко — вот-вот прольется с неба робкими лучами, похожими больше на дымку или паутину, но пока лишь дразнится, окутывая поляну тонким утренним туманом; они оба знают, что у них осталось несколько часов. — Я бы хотел, чтобы мир заканчивался завтра, — всё равно тихо говорит Арсений, выпутывая его руки из пледа и беря в свои. — Тогда мы могли бы делать что угодно. Руки у Арсения холодные, и Антон слегка ежится, когда он сжимает его горячие пальцы в своих почти ледяных. Медленно начинает светать, и звезды, похожие на рассыпанные из коробки с новогодним подарком пенопластовые крошки, тихо тают, растворяясь в отчаянно синеющем небе; темнота отступает, и утро подкрадывается всё ближе, ступая мягкими лапами рассвета по нетронутому насту, чуть поскрипывающему от мороза. Антон знает — скоро день окончательно вступит в свои права, и они перестанут друг друга видеть; ему останутся только тихо шипящие угли затушенного костра, почему-то бесконечно крутящаяся в голове «Black Star» от Радиохэд, тускло-серая зажигалка с вытертой надписью, которую он будет таскать с собой весь следующий год, прокручивая в пальцах, и мятый клетчатый плед, неаккуратно расселенный на бревне. — Ноль мыслей о совести, — продолжает Арсений; смотрит своим бесконечным взглядом, в котором плещется колючая тоска. — Или о том, как мы будем потом смотреть друг другу в глаза. Мир бы просто закончился завтра. Нежности внутри внезапно оказывается так много, что Антон думает — вот-вот выплеснется из переполненного сердца. Они замирают друг напротив друга — рассыпающийся тысячами осколков январский лед и раскаленный июльский воздух. — Куранты, — тихо напоминает Арсений, крепче сжимая его пальцы в своих. — Ты просто цифрами хочешь? — уточняет Антон. — Мы можем... Не знаю, постучать по чему-нибудь. — Посчитай просто, — пожимает плечами Арсений. — На «двенадцать» можем загадать что-нибудь. — Один, — послушно говорит Антон, стараясь придать голосу звучность; с неба начинают сыпаться редкие снежинки. — Два, три, четыре... Арсений задумчиво кивает на каждую цифру, следя за отсчетом. Метель усиливается: белые бабочки танцуют в воздухе, подсвеченные осторожными рассветными лучами; снег засыпает землю и засыпает на земле. — Останешься? — тихо спрашивает Антон, дойдя до двенадцати, и голос всё-таки срывается. Вместо ответа Арсений его целует, и в этом поцелуе всё — кипящая невысказанная нежность, горчащая искренность и отчаянный привкус бесконечной тоски.