I.
23 декабря 2024 г., 23:55
Канадэ четырнадцать лет, и она не может выкинуть из головы эти глупые качели.
Шторы в ее комнате крепко обволакивают солнечный свет, героически принимая на себя весь удар чрезвычайно яркого дня — и это не мешает Канадэ возненавидеть этот кусок ткани. Шторы не совсем соответствуют размеру окна — Канадэ заметила это совсем недавно, когда засела за написанием композиций, как настоящая затворница. Мягкая щель луча твердо пробивается к ней в комнату.
И Канадэ совсем мельком — буквально краем глаза — может заметить качели у нее в дворе. Вот же они — чистые, новые и совсем не поцарапанные глупыми надписями или чем-то в этом роде. Обычные качели. Канадэ ненавидит качели.
– Интересно… кататься на них правда так весело? — она грубо щурит глаза, едва ли не в открытую таращась на двух смеющихся девочек подростков, предположительно ее возраста, судя по школьной форме. Таращится и не может понять — почему они так звонко смеются и настолько широко улыбаются, если это просто подвешенная к трем палкам дощечка?
Задергивает шторы. Мягкая щель оттуда становится неизбежной Марианской впадиной, ударяющая ей прямо на рабочее место — считай, в самое сердце ее простодушной души. Канадэ все равно. Она не против, скрипя сердцем, терпеть некоторое внешнее раздражение — лишь бы не пялиться на эти качели. Композитор прямо сейчас смастерит десять мелодий за сутки, только уберите отсюда эти качели. Канадэ ненавидит качели. Совсем не хочет покататься и понять: что такое качели и почему этот метод развлечения украли у нее прямо из-под носа? Почему она не может прямо сейчас встать и пойти кататься с девочками? Почему…
– Ну всё… всё, тише, хватит, прекрати, — тихо и грубо произносит она, дергая шторы еще раз. Садится за рабочее место и, не отрывая взгляда от окна, делает несколько кликов по клавиатуре.
У неё не зря отобрали качели — она отобрала у отца жизнь и музыку. Так продолжай же сочинять, Канадэ, и не вздумай останавливаться.
– Я просто куплю другие шторы позже… — дергая ногой, сердито произносит она, прежде чем понять.
У неё нет времени на это. Она должна сочинять.
– Хватит! — дёргает она занавесу в последний раз, больше не отрывая взгляда от монитора.
Но Канадэ не может выкинуть из головы качели.
Канадэ ненавидит качели.
Канадэ тоже так хочет.
***
Канадэ шестнадцать лет, и она все ещё ненавидит качели, но продолжает сочинять. “Ты действительно дарована самой музыкой” — проскакивает голос отца в голове всякий раз, когда она думает о качелях, но она лишь грубо покачивает головой и смахивает мысли. Об отце и качелях. – Эй, ребята, вы слышали о новом парке аттракционов?! Говорят, что там крутые, огромные качели! Не хотите сходить? — энергично загорается микрофон Мизуки, что, видимо, намеревается совершить новую попытку выгула коллег по музыкальному кружку и друзей по совместительству. В тоне слышится лёгкая искринка — видимо, Мизуки и вправду хотелось посетить эти треклятые аттракционы. – Слышала, конечно… в соцсетях все только и талдычат об этом, но не думаю, что пошла бы… мне хотелось бы дорисовать обложку до конца недели, а эти обычные качели кажутся… скучными, — уныло произносит Эна, не оценивая попытку аниматора выпроводить их на улицу. – Эх, Энанан такая зануда! — весело произносит Мизуки, видимо, нисколько не убавляя энтузиазма к своей идее. — Но ведь селфи оттуда наберут столько лайков… – Кхм, — из микрофона художницы слышится инородный звук — видимо, включение телефона, — ладно, я убеждена. – Ой, Энанан — селфи-бабочка, которую интересуют только лайки и признание, боюсь-боюсь! — не теряет возможности подразнить ее Мизуки, вскоре опрашивая и остальных участниц. — А вы, Канадэ, Мафую? Канадэ лениво щелкает по клавиатуре, и таки находит кнопку микрофона — нажимает и начинает разговор. – Я думаю, что по… — начинает она и смолкает. “Продолжай сочинять, Канадэ” – Я пойду, если Канадэ пойдет. У меня много домашнего задания, — равнодушно произносит Мафую, загорая индикатор звука ярко-зеленым. — Канадэ? – Я… — сдавленно хрипит композитор, ухватившись за мышку. — Я хотела бы закончить песню как можно скорее, поэтому думаю, что не пойду. – Эх, блин… получается, у нас с Эной свидание? – Э, чего?! Не зазнавайся, я иду с тобой только ради селфи! Обычно Канадэ тихо посмеивается с их препирательств — но сейчас не может выдавить из себя и звука. Только всматривается в монитор большими, круглыми глазами. – Интересно, это и вправду так весело?.. — бормочет она, выключая микрофон. – К, ты что-то сказала? И она все равно не может выбросить из головы эти глупые качели.***
Канадэ, наверное, не так уж ненавидит качели — но и не питает к ним теплых чувств. Канадэ восемнадцать лет, и детская агрессия давным давно утихла, поступившись местом простой боли и обиде. Но она сама много кому причинила боль и обиду — поэтому лишь прокапывает эти чувства как можно глубже в пучину бездонной ямы, надеясь, что те позабудутся там навсегда. – Ну что, девочки, как у вас там прогресс? — резко прерывается гробовая тишина комнаты, что заставляет Канадэ внезапно вздрогнуть. Эти тупые качели вбиваются ей в голову громогласным молотом хотя бы один раз в месяц, прерывая всякую ее продуктивность — так что она встрепенулась, поправила наушники и обратила взгляд на монитор, продолжая без передышки сочинять. – Я закончила лирику до второго куплета, — слышится голос где-то справа от нее, что заставляет Канадэ встряхнуться во второй раз, интенсивно повернув голову. Та настолько задумалась о качелях — аж забыла, что теперь с ней живет другой человек. Тупые качели. Третий по счету монитор загорается ярко-синим — оповещение в Nightcord, что был включен едва ли не двадцать четыре часа в сутки, благодаря чему она уверенно жмёт на новый индикатор потёртой мышкой. “Катаясь на качелях высоты… Иду и падаю в неопределенности ввысь.” Вздрагивает. Инстинктивно поворачивает лицо к щели шторы, которую, не смотря на все неудобства ее размера, она так и не сменила. И видит качели. Те самые, которые стоят у нее прямо во дворе. – Кхм… Мафую, это очень хорошо, — искренне произносит Канадэ и выдавливает из себя нечто вроде неискренней улыбки. — Но ты уверена, что образ качель хорошо впишется сюда? Гробовая тишина ее наушников и грязной комнаты. – Чего, Канадэ? Мы же вроде обсудили, что задумка песни — изображение эмоциональных качель, нестабильности и прочей ерунды. Почему качели не подходят? — уклончиво интересуется Мизуки, после чего мягко добавляет. — Что-то случилось? – Да, это странно. Ты редко просишь Мафую переделать лирику, — вставляет свое слово и Эна, осторожно спрашивая. — Ты в порядке? Добивающим ударом служит взгляд справа — пронзительно заинтересованный и цепкий, как игла. Канадэ вдавливается пуще в кресло под внимательным текстом и тихо отвечает. – Я просто уточняю. Я… продолжу сочинять песню. Спасибо за работу, Мафую, — говорит она, выключает микрофон и отворачивается, впрочем, не к монитору. Зоркий взгляд ухватывается за внешний раздражитель четким соколиным выстрелом, подмечая каждую деталь волнующего объекта. Качели. Уже далеко не новые — тронутые человеческой рукой, но такие же гладкие, чистые и уютные. Деревянный материал слегка потертый и исписанный нелестными фразами, но стоит стойко, крепко и не вздумает упасть. Немного возвышаются над землей, покачиваемые ветром снова и снова. Легкие, небрежные движения. Конструкция, витающая в невесомости. Но почему же так далеко, если так близко? Канадэ сжимает рукава своей куртки, пытаясь спрятаться если не от удушающей тишины комнаты или внимательного взгляда Мафую, так хотя бы от этих качель. Казалось бы — три часа ночи — иди и катайся, раз хочешь этого уже на протяжении четырех лет! Но она не может пошевелиться, ведомая невидимым барьером, и просто смотрит на проклятую качелю, зачарованная. – Канадэ, ты хочешь покататься на качелях? — Мафую подбирается к ней также резко и незаметно, как и всегда. Канадэ в какой-то момент подскакивает от неожиданности, отвращая взгляд от детской безделушки. – Да, я хочу, — незамедлительно произносит она, откровенно пугаясь собственной твердости в своем голосе, — но закончить новую песню как можно быстрее — важнее, — потому в спешке дополняет она, но ярко-синий монитор нисколько не заинтересовывает. Она глядит на качели, сжимая губы в тонкую линию — она должна продолжать сочинять, а не заниматься ерундой — и не может оторвать взгляда от того, что, по сути своей, не должно интересовать ее вовсе. – Но ведь ты хочешь покататься на качелях, — непонятливо склоняет голову Мафую, глядя своим самым простым в мире взглядом. – Но я должна закончить песню, — отклоняется Канадэ, уводя глаза от возвышающегося силуэта. – Пошли. – Э? Ты имеешь ввиду… – Ты идёшь со мной? – Я… эм… — ловко сминая пальцы, мычит Канадэ. — Ну не будем же мы у детей качели отбирать? – Какие дети в три часа ночи? – Оу, значит… тебе же завтра надо в школу? – Сегодня суббота. – Ну все равно… Я уже слишком взрослая для каких-то там… качель, — произносит композитор тоном слишком страдальческим, как для человека, что только что дал себе звание “взрослый”. – Канадэ, — четко глаголит Мафую и смотрит на подругу непробиваемой пулей, — догонишь меня. – Эй… стой, подожди!***
Холодный асфальт сокровенным полушепотом отбивается по легкой обуви, отдавая холод и ступням в целом. Канадэ слегка покачивается от холода — обычно та носила три слоя одежды сверху и лишь короткие шорты снизу — но сейчас лишь обдумывала, точно ли выходить на улицу было верным решением. Не только в этом плане. Она глядит на Мафую, идущую впереди. Ее выражение лица не выражает абсолютно ничего из того, что могло бы выражать. Канадэ не может понять: это она такая равнодушная или спокойная; но вскоре приходит к выводу, что сегодня Мафую просто вдумчивая. На перекрестье они ожиданно, но резко сворачивают. – Мы пришли, — оповещает Мафую своим идеально ровным тоном, но Канадэ, кажется, в оповещении не нуждается. У Канадэ замирает сердце. Она живет напротив этой детской площадки — но никогда не подходила ближе, чем стояла сейчас. Всегда вглядывалась в красные деревянные прорези, но никогда не стояла достаточно близко, чтобы видеть, не вглядываясь. Всегда хотела бросить все дела и броситься, сломя ноги. У Канадэ замирают ноги. Когда “хочет” превышает “не могу”, она срывается на неуклюжий бег, и в этом беге холод лишь сильнее отбивается по ступням, но она больше не терпит — подбегает к качельке и пожирает ее по-детски простым взглядом, едва ли не сияющим в ночной темноте. Уверенно хватается за поручень, будто бы когда-либо до этого вообще это делала. – Эм… а эта качеля вообще выдержит меня? — скромно спрашивает Канадэ в пустоту за шаг до того, как исполнит свою мечту. – Выдержит. Ты худая, — пустотой служит Мафую, и она отвечает ей, вторя покачивающему качелю ветру, а ее тон необычайно сладкий как для ее личности. Мафую садится на качелю едва ли не по хозяйски, а та даже не скрипит от ее веса, что придает Канадэ уверенности. Она набрала в рот кислорода, поперхнулась воздухом и села на заветное сиденье. И в этот же момент ее голубые глаза загораются ярко-синим огнем восторга — и ещё тысячью эмоций настолько простых, что сложных в своем соединении — и вновь простых. Потому что как только она ощутила деревянную плоскость на своей коже, всё стало настолько лёгким, что неважным, а пробирающий до мурашек ветер — теплым. Это не была буря эмоций и страсти, но это стало моментом умиротворения, такого, какого она не испытывала уже очень давно. Возможно, с самого детства. Ассоциации с детством заставили вздрогнуть, но вместе с тем выбили изо рта выдох нагретого воздуха, что вскоре сопроводился нежным смешком, а вскоре — заразительным смехом. Таким, какой уж точно не услышишь от этой сдержанной девушки, но почувствуешь от ее внутреннего, запертого ребенка — того, кто в этот момент выбрался наружу. – Ты серьезно никогда не каталась на качелях? — склоняет голову Мафую и скептически приподнимает бровь в странном любопытстве. – Эм… возможно, я каталась когда-нибудь с родителями в детстве, но… я этого не помню, — коротко отзывается своим привычно тихим тоном Канадэ, но ее синие глаза необычайно сияющие, а обрамляющее ее изображение лунный свет замораживал этот сокровенный момент в умертвленной бледной коже. — Э, Мафую? Чего ты делаешь? Мафую поднимается с качели — она-то уж точно не чувствовала от них чего-либо, зато могла разделить с Канадэ радость, которую та испытывает. Ее рука бережно, но крепко обхватывает поручень чужой качели, резко взимая ее вверх и осторожно опуская вниз. – Обычно на качелях катаются, отбиваясь от земли, но ты не дотягиваешься до нее. А еще волновалась, что это качеля для детей, — нежно произносит Мафую и смахивает ее тонко-белоснежную прядь волос, очерченную светом луны. Этот общий на общественной площадке момент ощущался исключительно личным в их собственной вселенной, и они вздыхают в унисон, в этом вздохе испепеляя каждый пепел сомнения. – Спасибо тебе, Мафую, — застенчиво и свободно произносит она в моменте, полностью устремляя взгляд небесам. – За что? – Ты сводила меня на эти качели. Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько счастливой. – Пожалуйста. Лунный свет скроет ее мимолетную улыбку, чужие нежные локоны.
