Со вкусом черники

      Не так давно, возвращаясь домой одним тёмным вечером после длительного шоппинга, по дороге забежала спонтанно в магазин недалеко от моей улицы, где продаётся всякая косметика, предметы личной гигиены, питание для животных… Вообще-то около полугода назад там был очень даже удобный продуктовый, но закрылся, и всё ходили неуверенные слухи о том, что заменят его вовсе не каким-то другим продуктовым. Мне верить в это не хотелось. Но всё же вот — стою напротив красочных полок, источающих приятно-химозный запах шампуней и гелей, задумчиво вглядываюсь в заманчивое изображение сорбета на этикетке одной из множества бутылочек. Маленькая мечта под названием «стать одним целым с ягодными ароматами» казалась мне на тот момент близкой к реализации. Посмотрела на цену. Не разбираюсь, сколько в среднем платят за качественный гель для душа, но почему-то сумма казалась почти опасно незначительной. Ну ладно. Обхватила онемевшими пальцами бутылёк с ядерно-лавандовым содержимым, чуть менее внимательным взглядом скользнула по французскому названию и аппетитно выведенному «смородиновый сорбет», неспешно двинулась к кассе, а сама уже мысленно в душе после тяжёлого дня и многочасовых хождений по торговому центру. Последняя покупка на тот день содрала оставшиеся на банковской карточке деньги. Что не сделаешь ради себя любимой?       Тем вечером, правда, сил на раздеться еле хватало. Поздняя осень сжирает всю энергию своими прогулками в плотных куртках, тёплых кофточках, джинсах, колготках, новых тяжёлых сапожках… В конце концов, добралась до ванной комнаты, удовлетворённо поставила гель на металлическую решетчатую полочку. Разделась и моментально покрылась мурашками — среди всей двушки это самое холодное место. Поскорее бы спрятаться в густом тепле горячей воды…       На самом деле, мне тяжело было принимать душ наедине с собой в тот период. Безвкусная мыслительная жвачка прилипала с особой навязчивостью к мозговым извилинам, когда я долго оставалась в одиночестве. Сейчас чуть полегче, но тогда даже подготовка ко сну казалась одной из самых жестоких пыток. Оглушали воспоминания, отголоски прошлого, перед глазами расплывались образы самого счастливого лета, которого мне только удавалось пережить. Оно казалось сотканным из ирреальных ситуаций, всё пережитое — филигранно изъятым из чьей-то приторно-ванильной истории про вечную любовь. Ностальгия по жизни, которой будто бы никогда и не было. Не может же всё настолько хорошее заканчиваться тотальным ужасом?       Скрежетом зубов пытаясь заглушить болезненное жужжание мыслей в черепной коробке, предвещающее начало эмоциональных регрессий, забралась в ледяную ванную, подставила обнажённые плечи и замёрзшую грудь под обжигающую струю, потянулась за интригующей бутылочкой… Насыщенно-сиреневая жидкость выглядела эстетически привлекательно и обещала порадовать новым ароматом. Смородиновый сорбет, м-м…       В первый раз, когда вдохнула этот запах, меня будто абсолютно бестактно схватили за израненный кусок плоти в груди, снабжающий организм кровью, и мстительно сжали с неимоверной силой, да так, что психологический барьер в виде скрежета зубов пошёл крупной трещиной и обезоруженно рухнул в пустоту, пустив несдерживаемый поток хаотичных звуков, быстро сменяющихся воспоминаний, скомканных ощущений и чувств по всему телу. Словно мощный электрический разряд пробежался от забившегося в неконтролируемой панике сердца вплоть до пальцев на ногах. Горький туман заполнил голову, полынный привкус коснулся горла слабым спазмом.       Черника. До тошноты знакомый запах дал болезненную пощёчину, ударил по самому слабому месту, упал крупной щепоткой соли на незажившие раны. И вот я снова сижу на небольшой кухне за столом, добавляю немного заменителя сахара вместо обыкновенных сладких кубиков в свой сильно разбавленный зелёный чай, аккуратно снимаю обёртку с десертного творожка, а на ней фиолетовая надпись выведена маленькими буквами. «Со вкусом черники». Кричу ещё не проснувшейся любимой из другой комнаты «это такая вкусная штука, я обожаю!», улыбаюсь возможности наконец позавтракать в её квартире, а не за холодных восемь сотен километров. Стараюсь не думать о том, что уеду через неделю. И снова языком захватываю творожно-черничную десертную массу, открываю приложение камеры на телефоне, чтобы сделать домашнее видео или фотографию. Краем глаза замечаю, что уже половина второго, а на три часа назначена встреча с её подругами. Торопливо доедаю творожок, иду из кухни прямиком в спальню… А там она — с любимым расстрёпанным рыжим гнездом на голове, в одной хлопковой футболке, с оголёнными бёдрами, обнимающая скомканную подушку и уснувшая на животе в помятой полосатой простыне, на двух сложенных рядом на полу матрасах. Опускаюсь на колени напротив её лица, со всей возможной осторожностью и нежностью целую её прохладные щёки, почему-то пахнущие молоком, как мягкие котята. Зная её вспыльчивость, зову терпеливо, тихо, произношу четыре родных буквы. Четыре кусачие, эмоциональные, миниатюрные рыжие буквы.       Больно-больно-больно. В груди невыносимо, удушливо, кроваво. Зачем же так жестоко обманывать людей, называя чёртову чернику смородиновым сорбетом, почему бы не сказать сразу, что это смертельно опасный флакон для тех, кто целый месяц провёл с самой любимой девушкой на свете и под конец лета оказался в ловушке собственной наивности? Глубокая любовь порой ослепляет до розовых облаков, до черничного вкуса во рту, когда на деле ты глотаешь крупные осколки неудовлетворения, тревожности и ощущения покинутости. Это счастье, которое у меня было, — разве оно не было натянутым и тонким, как мыльный пузырь? Одно неправильное движение — и лопнет вся сладкая иллюзия идеальности, бессмертной любви, спокойствия. Так ведь и произошло. Всё это «я всегда буду рядом», «ты сама всё увидишь», «ты можешь высказываться, сколько нужно», «ты можешь доверять» — множество мыльных пузырей, лопнувших под резким потоком августовского ветра. Это уже не вернуть. Не вернуть. Конец.       Но я снова вдыхаю чернику. И вот мы сидим за столиком в кафе неподалёку от её дома, я заказываю всё, на что падает взгляд. Наряженные, накрашенные. Я впервые решила завязать хвостик, хотя волосы короткие, но мне нравится это сочетание блонда и какой-то мальчишеской неряшливости. А у неё – идеально выпрямленные огненные локоны чуть ниже плеч, сияющие перламутровым пламенем на блике закатного солнца. Любуюсь её круглыми аспарагусовыми глазами. Мой самый излюбленный лес, такой свежий, летний. Улыбаюсь своей вельветовой красной помаде на её губах, измазанных молочной пенкой. Заказала ей два милкшейка и себе один. Черничный, чёрт его побери. Пробую такой впервые — на вкус в точности творожок, который ем здесь на завтрак. Сидим до полного захода солнца, едим до наотказ забитого желудка. До отъезда осталось не так много дней, тошнит. Запиваю тошноту приторным черничным милкшейком.       Помню, как после свидания шли домой. Чистая темнота с росыпью мигающих звёзд, вечерняя прохлада проникает под наши парные черно-белые узорчатые рубашки с коротким рукавом. Она жарко шепчет на ухо нескромные предложения, обхватывая мою руку чуть крепче и смотря прямо в лицо, а я усмехаюсь её наглой прямолинейности, специально говорю «посмотрим», отмахиваюсь неоднозначным «я подумаю». Целую в тесном гудящем лифте жарко и крепко, вжимая её горячее тело в стену, дразню, еле ощутимо проходясь языком по верхней губе. Она смотрит почти умоляюще. Смеётся. Нетерпеливо моё имя выдавливает. И я смеюсь ей в ряд зубов, нехотя отстраняюсь, чувствуя резкий толчок лифта и скрип открывающихся дверей. Она уходит в душ, я рухнула где-то в зале, на красном диване. Возвращается в одном махровом полотенце. Трогаю её, не стесняясь — всякое стеснение потерялось за годы отношений. Укладываю на диван, целую внутреннюю сторону бедра. Люблю её. А она меня. Стою перед ней на коленях снова, между её ног, изредка смотрю исподлобья, пока не видит, снизу вверх на её румяное лицо, и иногда ловлю мутный, потемневший взгляд. Ноги затекают, уздечка языка ноет, руки немеют. Но это не важно — мне всё равно, пока ей со мной хорошо.       Я посмотрела в зеркальную поверхность душа на своё искажённое отражение, мутнеющее от назревающих слёз. Увидела свои воспалённые глаза, отдающие особо яркой голубизной. Разбитые. Всё ещё влюблённые. Мечтающие увидеть её снова. Они насквозь пропитаны болью и тоской. Захотелось к ней. Обратно в это лето, обратно в её крепкие объятия, слышать, чувствовать, касаться губами. Но помню, точно помню — это всё уже не вернуть или попросту нельзя потребовать. Ни её незаменимого всеобъемлющего тепла, которое казалось мне таким надёжным, внушающим доверие. Ни её искренних признаний в любви, бесконечно согревающих. Ни её преданности мне, ведь мы расстались и она в праве быть с кем угодно, ни взаимности. Ни-че-го.       Похоже, что всё-таки хорошее имеет свойство неожиданно разбиваться о суровость обстоятельств. Ключевое слово — неожиданно. Я вовсе не думала о том, что это и вправду закончится, а если и закончится, то не так. Не решится за одну ночь тяжёлым «да» на абсолютно не всерьёз как будто заданное «мы расстаёмся?». Нет, не так. Я вовсе не думала, что спустя две недели после отъезда на меня словно ведро ледяной воды выльется без предупреждения. Это не про нас — у нас всё решается мирной беседой, спокойным разговором… Мы никогда не должны расстаться, разве нет? И как об этом сказать остальным?       Дело ведь совершенно не в геле для душа. Но это лето правда пахло черникой. Ночными прогулками до продуктового магазина, совместными поездками, автобусными остановками у полуразвалившихся забегаловок между городами, вечерними свиданиями в центре города, новыми блюдами, настольными играми, ночёвками на даче, путешествиями за городом, поцелуями, сексом, любовью. То, что я испытывала к ней, не поддавалось никаким описаниям. Это чувство заполняет грудь ощущением родства и привязанности, клубком толстых ниток связывает меня с ней, не позволяет уйти. Но ей стоит хотя бы немного приласкать меня, как я валюсь к её ногам, давлюсь обидой и злостью, но говорю «всё хорошо, я рядом».       Она — это неровная линия, иррациональность, импульс, нестабильность, рискованность, страсть, прикосновения, темпераментность, гордость, настойчивость, безответственность, эмоциональность. Это ребячество, не имеющее границ. Это вечное дитё, хотя она уже не школьница. Это постоянная непостоянность. Неизменная изменчивость. Грубые шутки, от которых всё равно смеёшься, потому что никогда другим не сознаешься, что они тебе могут понравиться. Необдуманные решения без последствий и с последствиями. Устойчивое свободолюбие, не терпящее ограничений. Подавляемый страх боли, тревоги, скрываемая всячески глубокая апатия, недостаток сил, печаль за маской безграничного веселья. Сознательность за иллюзией бессознательности. Всё, что мне не свойственно.       Я — это созависимость, неумение отпускать прошлое, тревожность, чрезмерная жертвенность, навязчивость, неумение постоять за себя, мягкость, сдержанность, заботливость, пугливость, недоверчивость. Это нежность, письма о любви в двадцать страниц, внимательные подарки. Предусмотрительность с тысячами возможных исходов. Стихотворения, полные чувств. Много-много слов. Преданность, переходящая границы возможного. Повышенное чувство вины. Желание стабильности, которую надо искать в себе, а не в ком-то. Но я привыкла жить в этой любви с ней. Она была моим спасением.       Мы слишком разные. Как две диаметральные противоположности, которые когда-то друг к другу притянулись, но спокойное сосуществование невозможно. И я пыталась неоднократно смириться с этим, перестать ревновать, когда вижу у неё в профиле первую букву алфавита, обведённую в сердце, и лишь в последнюю очередь думаю, что это, вообще-то, и моя первая буква имени в том числе. Не тревожиться, когда замечаю малейшие изменения в ней. Не испытывать боли, когда не получаю желаемого ответа. Ведь это всё уже позади. Так будет лучше для нас обеих. Даже если сердце разрывается на части, даже если тоска прожигает внутренности, даже если знаю, что её такая зависимость, как у меня от неё, не мучает.       Но в итоге снова вдыхаю чернику вместо смородинового сорбета. И растворяюсь в самых нежных воспоминаниях, накрывающих с головой, заставляющих ломаться от представлений, как её целуют и касаются другие девушки, и от реальности, где она имеет право себе это позволить. Задыхаться от мысли, что она может уйти совсем. Пропасть из поля зрения. Стать совсем ко мне равнодушной. Оставить позади стопку писем, фотографий, видеозвонков, свиданий, ссор и обещаний.

      Оставить это лето со вкусом черники.