Bad ones like you

      На построении лужок приятно мнётся под ногами, и с десяток подошв неровных грязных берцев оставляют в росе свою лепту.       Когда все начали собираться, Саймон лежал в палатке, едва продрав глаза. Солнце уже неприветливо, холодно светило в неровный уголок рассеченого у молнии ворса палатки. Гоуст прищурил глаза, приложил руку ко лбу, не желая вставать, чувствуя, как намокшая за ночь рубашка едкими, тёмными пятнами отражается на состоянии и без того не первой свежести коже плеч, сейчас горящих от неудобной позы, от сведенности лопаток, от вчерашнего удара прикладом на тренировке. Он чувствует, как россыпи странных, ещё подростковых точек по плечам становятся будто острее, как давно оставленные ранки, ещё не зажившие, но покрывшиеся неприятной, горьковатой на вкус коркой, которую, если сдирать — ощутишь, точно оставшуюся без защиты плоть обдувает со всех сторон ветрами, почувствуешь, как на неё незаметно оседает пыль, как на коленку старой фарфоровой куклы. И когда эта пыль оседает — будь то пыль асфальтная или графитная, оставаясь она от долгого ползанья по коридорам проходов вентиляций или же от поиска Богом забытой тапки под диваном, — ты долго смотришь на ранку, не решаясь убрать слой, а когда решаешься, крошечные песчинки остаются, колят, пока ранка не зарастёт и не поглотит их. На какое-то время.       Лейтенант сел, потирая глаз, отмахиваясь от назойливой осенней мухи, вчера жужжавшей у него над ухом, как единственный стимул не уснуть, не забыться, когда столько всего нужно обсудить, разложить по полочкам.       Он ощущает неприятное давление внизу живота, разводит ноги, спросонья едва ли вспоминая, что происходило вчера. Саймон опускает руку, концами пальцев касается чего-то выпирающего, твёрдого, незаметно под мешковатой тканью штанов выделяющегося — он ведёт по кончику пальцами, задумчиво уставившись на проём палатки. Солдаты, шурша штанами, ворча про себя, перебирали ногами в сторону луга. Девственно-некошенная трава гнулась под их ногами, сочные стебли ломались. Кто-то курил, прикрываясь рукой и оглядываясь, кто-то стоял с кружкой у помпы, постукивая каблуком о край мокрого помоста и непременно фыркая, пока стоящий первым в очереди жал свои пятьдесят о синюю упругую кнопку помпы. Слышались ругательства — и в ход шли кулаки и носки армейских сапог, пока скромно одетый наливающий солдафон наконец не вскакивал со своего расшатанного стула и не спешил в очаг толпы, тяжёлым камнем или пакетом амуниции прижимая кнопку.       Гоуст поднялся с подушек, откидывая спальный мешок, похожий на вторую змеиную кожу, в сторону. Боль со внутренней стороны бёдер явно давала знать о микротравмах, микроразрывах, напряжении — вчерашние тренировки не прошли зря. Одеревеневшие ступни не слушались, а пальцы онемели, посинели от стухшего воздуха, не спешившего уходить из палатки через крошечную дырку под угловатым потолком.       Но также не давал покоя какой-то особенно раздражающий, беспокоющий дискомфорт, появлявшийся, когда тело мужчины по привычке расслаблялось перед новым вдохом. Лейтенант снова опустил руку, пригнулся, скользнув пятерней под ремень, с неприятно отпечатавшейся на небритом животе пряжкой. Рука отчётливо нащупала край силиконового хвостика, как у приманки для рыбалки, вот только раз в семь больше. Палец скользнул выше — и упёрся в сжатый кольцом анус, едва и туго расширенный, выпуская на свет тонкий силиконовый кончик. Чуть подальше от гладкого, не совсем ровного по шву слияния корпуса, сбоку шла обширная ребристая сторона. Когда Саймон, пригнувшись под покровом палатки, сделал неуверенный шаг вперёд, ребристый краешек защекотал сторону бедра, находившуюся в опасной близости к промежности и покрытую редким курчавым слоем выгоревше-серных волосков.       Это точно что-то новенькое.       Он попробовал сжать и разжать, расслабиться и напрячь, точно в надежде вытолкнуть корпус из себя. Но это что-то было достаточно глубоко и сидело крепко, нарочно затолканное с усердием и обилием давно сведенного лубриканта. Гоуст снова сунул руку, сморщившись от беспокойства. В этот момент, хвостик, отлепившись от его вспотевшей ягодицы, легонько коснулся шва промежности и повис, болтаясь из стороны в сторону. Мужчина замер, неуверенно дёрнул за кончик. И ещё. Анус неприятно сжимался и разжимался, пульсировал, но не выпускал корпус наружу. Кожа его чуть выдавалась за движениями руки — едва покрасневшая и мокрая, с белыми засохшими отметинами от некачественной смазки.       Лейтенант убрал руку, вытащил её и отдернул, как от чего-то прокаженного, громко фыркнул, выпустив едва заметный в прохладном воздухе клуб пара себе под нос. Сунул руки в карманы, свел ноги друг к другу, сглотнул, пока последние капли осознания капали ему на мозг так, что он разрывался от стыда и странного, извращенного любопытства.       Вибропуля. И, к его ужасу, затолканная глубоко.       Когда Саймон, с непривычки зажимая ноги и стискивая кружку в руке, медленно плыл к помпе, пропуская мимо ушей крики курсантов, постукивание поварешки о сковороду, возвещающее о начале нового дня, военные свистки — всем, о чем он мог думать, была крошечная овальная вибропуля, едва растягивающая его анальное отверстие, почти неощутимая, если бы не воспоминания, если бы не липкий хвостик с белыми гадкими разводами, бликующими на солнце.       Он не видел, но знает, что они будут бликовать на солнце. Потому что это слюна.       Гоуст помнил, как вчера два грубых пальца Кëнига уверенно растянули его анус, как, пока указательный и безымянный держали стенки до боли широко, средний медленно проникал внутрь, резко выходя лишь чтобы вернуться назад, погрузиться до третьей фаланги и там, уже внутри, слепо тыкаясь, сделать несколько «зовущих» движений. Потом кольцо держат уже большой и безымянный пальцы — и к среднему присоединяется указательный. Они идут порознь, грубо толкают стенки кишки, входя глубоко, по самое основание. Кëниг почти кропотливо следит за процессом, водит фалангами внутри, «подзывает» и крутит. И только после того, как лейтенант, сдерживая хриплые всхлипы, попробует дрогнуть в мольбе, к двум пальцам присоединяется третий — и все три, то соединяясь и скрепляясь в один плотный «палец», оставляя между собой место, раздувая это пространство, расширяя мужчину уже внутри. Мизинец и большой палец уже не могут удерживать стенки до боли раздвинуто — и анальное отверстие инстинктивно сжимается вокруг трёх пальцев, только усиливая ощущения от этой низости. Подушечка большого пальца капитана игриво треплет чувствительную кожу, ведёт по растяжкам складочек возле ягодиц, по внутренней стороне подтянутой мышцы — и у Саймона дыбом встают волосы на затылке. Средний палец чуть поднимается над остальными, упирается в кожу живота лейтенанта изнутри, тянет на себя. Он заходится в шепоте, в стоне, но тут же оказывается зажат, заткнут. Пересохшее до морщин отверстие пульсирует вокруг пальцев, и от боли, от стыда Гоуста начинает подташнивать. Ком в горле невыносим, он падает в желудок, обжигающе катится по рёбрам и падает на бедра. И едва член мужчины прилипает к его животу, едва он смежает веки, зажимает рот руками, чувствуя слезы в краешках глаз, как Кëниг резко вынимает пальцы.       И Саймон чувствует себя… Опустевшим. Он всхлипывает, основания ладоней тыкает у срезов глаз, стыдливо краснеет и натягивает край шерстяной балаклавы на глаза. Всё это время капитан наблюдает за ним с тихим, животным интересом, склонив голову на плечо и хлопая ладонью по чужому плотному бедру.       Гоуста тошнит при мысли об этом взгляде. Кëниг изучал его, запоминал реакции, запоминал стыд. И, не смотря на то, что у австрийца вряд-ли были глубоко враждебные намерения, скорее наоборот, этот взгляд… Из-за него живот крутило, а волоски на руках вставали дыбом. Кëниг был плохим мальчишкой, хорошим человеком, но плохим мальчишкой и, чувствуя, как кончик чужого большого пальца нежными движениями наносит смазку на кольцо мышц, Саймону хотелось разрыдаться от стыда.       Кëниг был плохим мальчишкой. Он всё делал не так, всё делал наоборот, и это также было одной из причин стыда, едкого стыда лейтенанта. Кëниг сначала хамски растягивал, порой и без приготовлений — просто раздвигал ноги и всовывал пальцы, предварительно, правда, придерживая ягодицы партнёра порознь. Иногда он совал туда язык — но и он был бестактен, жадно зацеловывая всё, начиная от покрытых пушком яиц, продолжая по шву и заканчивая самим отверстием. Особенно Кëниг любил именно шов — и это тоже было неправильно, тоже стыдно. Гоуст клал ноги на плечи капитану, упирался ладонями и запрокидывал голову, стараясь отдаться движениям и не смотреть ниже, где австриец, с выражением покорного щенка, с большими, круглыми глазами, не отрываясь следившими за движением скул и челюсти лейтенанта, вылизывал ту тонкую полоску кожи между анусом и членом, играл языком со швом, нагло пихал его, точно толкал языком, целовал, едва касался — нет, не кусал, но точно угрожал это сделать — зубами.       У Гоуста сосало под ложечкой, когда он смотрел за тем, как вода льётся из помпы с зажатой кнопкой к нему в чашку. Перед его глазами Кëниг, ловя миг контроля, вымазывал всё отверстие смазкой, холодной, как желе, глыбами прозрачных айсбергов спускающейся вниз, по ягодицам, оставляя воняющие лимонным пирогом пятна на стеганом спальном мешке, заменявшем им постель. Он видел этот осторожный взгляд, когда капитан доставал из кармана завернутую в несколько проспиртованных салфеток вибропулю так, точно это было самое хрупкое, что было на свете. Как он тыкает её в балончик со смазкой, как вертит её в руках, а потом впихивает вовнутрь Гоуста одним ловким движением. Обматывает тросовидный кончик вокруг пальца, тянет — крепко. Подтирает лишние капли лубриканта с бёдер лейтенанта, положив тёплую ладонь к британцу на живот — и Саймон хватается за эту руку сквозь слезы, запрокидывает голову, когда холодный силикон дёргается внутри — и Кëниг, взяв круглый наконечник в зубы, дёргает пулю на себя, облизываясь и тихо, неуверенно, как-то слабо улыбаясь. Но он контролировал. И лейтенант не смел раскрыть и рта, даже если бился в конвульсиях перед оргазмом, так и не получив его, даже если оставался сально и жёстко не удовлетворённым — он молчал. Австриец был тихим и спокойным, но рядом с ним Гоусту становилось не по себе. И всё, что оставалось от его холодности — стыд.       Стыд. Его лицо наливалось краской, он, как влюблённый школьник, тихо хныкал в кулак, упираясь о чужое плечо, он по-щенячьи запрокидывал голову, и его собственные большие глаза сталкивались с такими же большими глазами капитана, ему снова хотелось разрыдаться, скулить, как потерянному псу, липнуть к ногам Кëнига, пока тот не пихнет ему в рот горло бутылки виски и не уйдёт к себе — слушать одну и ту же песню, пялясь куда-то в одну точку.       В его голове чужой язык, обдавая жаром, покорно вылизывал его бёдра.       На построении было свежо, и ветерок обдавал лицо снопом мыслей, как ещё сочную траву — листьев.       Лейтенант встал ровно, как струна, как всегда. Соуп пихал кого-то в бок, этот кто-то пихал ещё кого-то, они щерились друг на друга, отдавливали друг другу ноги в лакированных и грязных сапогах, визжали и бурчали, качались, как неровная полоса леса за полем — и сейчас, в осенней своей красе, когда пшеница уже налилась восковым своим оттенком, но ещё не созрела, когда листья берёз покрылись пылью и начали опадать — в этот день, в этот час, в эту прекрасную минуту всё, что отравляло Гоусту жизнь — незнание.       В его заднице под углом в двадцать градусов была вибропуля, которая в любой момент могла начать свои танцы с бубном — хоть прям здесь да сейчас. Саймон сглотнул.       Эта мысль была грязной и постыдной, но на секунду он представил, как падает на колени перед Кëнигом, как страстно шепчет ему какую-то ерунду на ухо, как трётся швом о чужую ладонь, об эти грубые пальцы, в наглую без капли зазорности простукивающие без изяществ сбритый догола пушок, держащие и размыкающие его ягодицы, сжимающие их в каком-то ревностном позыве, подавленном за покровом спокойствия. На секунду Саймон представил, как, давясь и глотая предэякулят, целует член Кëнига, заглатывает его целиком, по самое горло, так, чтобы глаза снова налились гадкими слезами, так, чтобы лицо снова горело красным — ведь австрийцу это так нравится, так нравится, так нравится. Ему хотелось перейти все границы, подойти и упасть перед капитаном, не заботясь о коленных чашечках, касаться губами головки чужого члена, охватывая её потрескавшимися губами, лаская языком, щекоча по периметру, двигая кожу. Ему хотелось двигаться вперёд-назад хоть вечность, пока чужое семя не заполнит его рот, пока оно не брызнет ему на щеки и нос, пока оно не наполнит каждый его глоток, мешаясь со слюной.       Но лейтенант стоял во главе строя на построении, плотно сжав ноги и выпрямив спину. Сжав ноги сильнее, чем обычно.       Потому что его анус жадно обхватывал вибропулю, а его душа томилась в сладострастном ожидании. Гоуст чувствовал себя шлюхой. И ему это нравилось. Он чувствовал себя личной шлюхой Кëнига, частью этого холодного, задумчивого взгляда, и ему это нравилось. Бежать по каждому визгу, целовать обычно спрятанные от глаз чужие губы, лишний раз сжимать грудные мышцы со здоровыми, почти шоколадного оттенка сосками…       Неожиданно, по телу Саймона прошла дрожь. Он сцепил кулаки, он выпрямил спину, всем нутром ощущая, как мозг, как дикий зверь, учуявший кровь, унюхал в его нестройных движениях возбуждение, почуял едва заметную вспышку вибрации. Анальное отверстие его в предвкушении сжалось, с силой вдавливая в себя вибропулю.       Кëниг шёл медленно, выхаживал мимо солдат, изучая их взглядом. И Соуп с дружками притих, одергивая бронежилеты и опуская взгляды.       Кëниг знал, на что шёл, впервые позволяя Гоусту закинуть ноги к нему на шею. Кëниг знал, на что шёл, миллиметр за миллиметром покрывая промежность лейтенанта горстками открытых поцелуев, облизывая и прикусывая. Кëниг отчётливо помнил, как однажды столкнулся с Саймоном на тренировке — и больше его мир не был прежним.       Это была не любовь с первого взгляда, это было желание. И австриец знал, что он желанен в ответ, просто партнёр стеснителен и зажат — и это и было в нём такое милое, на что капитан нашёл рычаг давления. И это желание — желание обладать, желание дарить удовольствие, желание расколоть эту оболочку, как скорлупу грецкого ореха — это и породило чёткую, страстную жажду угодить.       Кëниг знал, что Гоуст жалеет о том, как однажды связал себя с ним. Кëниг никогда не был мальчиком, воспитанным мамой, Кëниг никогда не был тем, кого она вырастила, и Саймон, привыкший наседать, теперь воззрел на фигуру капитана с неудовольствием и явным расстройством.       Гоуст чувствует, как пуля внутри него, плотно зажатая часто сокращающимся кольцом мышц, невольно начинает согреваться, а её резиновый хвостик назойливо липнет к неожиданно покрывшимся потом бедрам, прижимаясь к ним под плотной тканью защитно-зеленых брюк.       Кëниг как бы не специально кладёт руку в карман, и лейтенант сжимается от страха, закусывает губу.       А ведь когда-то Соуп, ловя Саймона за плечо, предупреждал его. Предупреждал держаться подальше от плохих мальчишек вроде Кëнига. Но Кëниг знал, что и лейтенант никогда не был хорошим парнем.       — Десять кругов, — и капитан тенью замирает в углу, смотря за тем, как солдаты рысцой, скользя и ругаясь, обегают лужок. Гоуст бежит как бы прихрамывая, то и дело бросая незаметные взгляды на австрийца, но тут же опуская всё в пол.       В Кëниге что-то закипает, и он, опустив руку в карман, жмёт на кнопку, медленно передвигая ползунок вверх. Его змеиный, стеклянный взгляд упирается в Саймона, когда тот, прикусывая губу, тихонько охает. Бегущий следом товарищ с беспокойством смотрит на мужчину.       Внутри Гоуста всë горит. Его живот сводит от тошноты, когда он ощущает на себе тяжёлый, как полог первого снега, взгляд партнёра, он чувствует, как проседает под ним, как его колени трясутся. Хвостик пули подскакивает в бешеном ритме, хлещет Саймона по ягодицам и бёдрам, пуля, медленно набирая темп, сводит его ноги острой, пронзительной судорогой. Анус сжимается в несуразном, резком темпе, то болезненно сужаясь и провоцируя вздох, то резко расширяясь, и вибропуля болтается там, рискуя вылететь наружу. Остатки смазки гадкой, липкой массой падают на ткань защитных штанов, и лейтенанта трясёт, трясёт не по-детски, когда пуля, под этим немигающим взглядом, под этой восковой ухмылкой, достигает безумного темпа, сводя его с ума, обдавая его всего холодом так, что ледяной пот выступает там, где только что был образовавшийся от бега. И Саймон, чувствуя, как что-то внутри него рвётся, как огромный резервуар с водой, точно белой влагой стекающий по его бёдрам, срывается из строя в туалет. Забегая, он захлопывает дверь и оседает на пол, захлебываясь в собственном стыде.       Кëниг тут же теряет весь свой враждебный эпатаж, задумываясь о том, в правильных ли местах он теперь потрогал лейтенанта.       Сегодня на построении луг был особенно сырым, а солнце — особенно холодным.