Спи моя дурная голова

      Поздняя ночь. Морозный воздух, оседающий к низу лаборатории, обволакивал конечности, проникая сквозь ткани и заставляя кости без единых нервных окончаний содрагаться от холода. Тусклый свет, давно непроветренное помешение и порядком пять выпитых кружек крепкого кофе старательно дают о себе знать. Ломящая в костях боль, неприятно проходящая по всей длине позвоночника, слабо отдаёт покалыванием в районе шеи. Кажется, ученый находится в таком "свёрнутом" положении уже несколько часов.       Груды неприбранных бумаг, сальные волосы и давно высохшие следы от чашек кофе на столе, были нагло проигнорированы Джоном. Ему явно было не до порядка на столе.. И видимо на голове тоже. По крайней мере не сейчас точно.       Бесчисленное время ученый провёл в своей лаборатории, куда не проникает и частичка естественного света. Как бы тот не говорил про необходимость получения витамина Д, он даже не удосужился обзавестись проплешиной, позволяющей этому самому витамину Д явить себя.       Но всё же частичке света было суждено появиться. На белоснежном кафеле ли или в проёме двери в виде человеческого силуэта: междумирец не знал что из этого отзывается в его гнилой душе ярче.       Странное чувство неприязни и колющий давно отвыкшие от густого, заполоняющего всю комнату разом, глаза свет. Каждый, кто позволял себе тревожить скромное место больших вычислений и маленького беспорядка, считал своим долгом скорчить гримасу омерзения, что лишь у одной синевласой учёной вызывала жалость: она не смела винить Джона в его состоянии и, как заботливый друг или просто коллега, приносила тому еду и напитки. Учёный напрочь забывал о банальных, самых основных биологических потребностях его организма, видимо надеясь на его уже не до конца человеческое происхождение. Но кто сказал, что другие расы не нуждаются во сне и еде?       И вот он наконец видит перед собой очередные оттенки синего. Зрение насовсем замылилось от сухости и острой нужды в отыхе. Сейчас любая фигура перед ним расплывалась в непонятных пятнах. Но он точно знал кому принадлежат переливающиеся, где-то даже прозрачные, мирно перекликающиеся тона синего в союзе с белым. Кажется, в данном симбиозе и впрямь присутствует что-то успокаивающее. Ранее он встречал лишь двух людей подобного раскраса и оба относились, как ни странно, к мнительному гению со снисхождением.       Но хроническая усталось давала о себе знать: Джон не мог совершить и малейшего телодвижения, подсознательно понимая, что его тело просто повалится на холодный пол мёртвым грузом. Он стоял, тупо и молча смотря на Лололошку. Ничего не выражающее осунувшееся за недели лицо, по-видимому, должно было просверлить в мироходце дыру. Напряженные мышцы тела и окаменелые связки не давали сделать и шагу. А может то было не физическое напряжение, а... Гордость? Он бы никогда не позволил себе сказать или хотя бы подумать о том как он желает пропасть в тёплых обьятиях шатена. Но нет. Не сейчас. Не спустя столько времени, проведённом вместе, а после и вовсе в отчаянных поисках мироходца. Но всё же частичка его подлинной личности активно противоборствовала приобретённому: учёный мысленно молился, чтобы синеглазый просто ушел, не желая, чтобы тот наблюдал Джона в таком состоянии, хотя самая задняя и потаённая мысль всё-таки надеялась на то, что мироходец поймет его без слов.       Словно во сне, в самой сладкой и такой дорогой мечте, так и произошло: мироходец ровным шагом приблизился к учёному, осторожно подбирая его тело в свои тёплые объятия, боясь помять или ненароком причинить боль измученному тельцу.       По спине пробежал сквозной холод, побудив мурашки выглянуть из-за бледной кожи. Холодные шершавые пальцы касались избавленной от теперь уже ненужной рыжей ткани шеи, нежно поглаживая ту с верхушки, аккуратно переходя на спину. Теперь можно было расслабиться. Теперь всё кончилось: больше нет смысла проводить бессонные ночи в попытках успеть подловить нужные координаты для открытия портала и вызволения Лололошки из очередного, съевшего его целиком, мира. Теперь они в безопасности и нет причин нестись, сломя голову, оставляя позади всё и всех.       И без того тусклый свет лампы в дальнем углу, начал переодично сменять яркость одну на другую, иногда и вовсе переходя на тьму, оставляя шатенов даже без таких свидетелей, как фатоны.

Но всё же что-то не давало покоя: лампа выглядит как-то странно.

      Холодный белый кафель. Дрожащее от изнеможения и холода тело. Солёный привкус и белая. Белая. Белая Пустота.

И мнимая надежда