ты не спишь (только с тобой я засыпаю)

Юра совсем не дурак, он знал, что у их с Сашей Лебедь отношений ограниченный срок годности. Знал, что сам он играл в любовь, чтобы скрыть, что вообще-то уже давно запал на лучшего друга, что не может оторвать от него взгляд и что за такое вполне можно отхватить по печени, если кто-то узнает. Знал, что она позволяет ему за собой ухаживать, потому что Саша Лебедь уверенная, успешная и невероятно далёкая, но на самом деле очень-очень одинокая, и жизнь у неё, мягко сказать, паршивая, и наивный молоденький мечтатель ей пришёлся очень кстати. Между ними была не совсем настоящая и не совсем любовь, но, когда она звонит и отменяет ужин с Юриной мамой, когда он видит её голой в постели какого-то усатого мужика, когда знакомый охранник бесцеремонно выталкивает его на тротуар и угрожает сломать ноги, сердце почему-то всё-таки немного разбивается. В грудной клетке болит, в крови плещется алкоголь, и Юра на автомате плетётся в единственно правильное сейчас место. Правильное, не потому что там особенно уютно, не потому что родное, а потому что там Витя. Витя, Витя, Витя. Лучший друг, недоступная любовь, верный защитник. Юра сам не знает, как добирается до нужной улицы: ноги заплетаются, мысли, если честно, тоже. Около подъезда приходится остановиться на подышать; хорошо, что уже темно, всего этого не видят ни осуждающие старушки, ни насмешливые дети. Потом он всё-таки кое-как доползает до Витиного третьего этажа, до знакомой красной двери. Число тридцать пять в глазах расплывается. Юра жмёт на звонок. Затем ещё раз. И ещё. На всякий случай. Витя, когда он появляется на пороге, выглядит, мягко сказать, фигово; он опять весь на взводе, Юра это видит даже в своём нынешнем состоянии. Он одет по-домашнему, в майке и каких-то старых спортивках, но, хотя уже глубокий вечер, сна у него ни в глазу. Юра безмерно рад его видеть.

***

Витя лежит в темноте и смотрит в до боли знакомый потрескавшийся потолок. Жёлтые стены давят со всех сторон; и, кажется, когда-то давно, ещё в школе, он где-то читал что-то подобное. Может у Толстого? Или у Достоевского? Юра бы точно вспомнил, он-то в литературе разбирается. Заснуть у Вити не получается, сколько бы он не пытался; назойливые мысли продолжают крутиться в голове на повторе: Умка, Петя, Витин новый работодатель, убитые его руками люди. Он, Витя Самохин, теперь убийца. У него на руках кровь. Ему нужно убить брата своего лучшего друга. Его девушка была дома у этого самого брата. Звонок в дверь раздаётся в неприлично позднее время, и Витя моментально напрягается. Он ждёт, надеясь, что кто бы то ни был сдастся и уйдёт, но нежданный гость, по-видимому, переставать мучить звонок не собирается. Сколько ни старайся, от судьбы не убежишь – к двери Витя подходит с опаской, но всё же подходит. Новый замок после случившегося он так и не поставил, если кто-то сильно захочет войти в его квартиру – в любом случае войдёт. Витя толкает дверь, открывает сначала только на цепочке, а потом, видя, кто за порогом, успокаивается и распахивает её пошире. Юра, кажется, заплаканный и снова очень заметно пьяный (и Витя мало чего боится, но его до глубины души пугает, как часто его друг стал выпивать), расплывается в кривой улыбке, делает пару шатающихся шагов и практически сразу падает Вите в руки. Витя понятия не имеет, что у друга теперь на уме, но усаживает его на вовремя подвернувшуюся под руку табуретку в прихожей (Витя вернулся и снова живёт в квартире, но замок пока так и не поменял, а часть барахла всё ещё продолжает валяться, где попало). Юра сначала кажется жутко озадаченным резким изменением положения своего тела в пространстве, но быстро приходит в себя и тянет руки, чтобы стащить с себя ботинки. Витя автоматически его придерживает: тот безбожно шатается, как осина на ветру, но всё равно куда-то лезет, будто специально пытаясь навернуться. – Сиди ровно, горе ты луковое, – Витя силой заставляет его опереться спиной на стенку, легонько отмахиваясь от чужих рук, которые снова тянутся куда-то вперёд, и сам принимается расстёгивать его обувь. Потом заодно стягивает испачканную чем-то куртку. Тут не нужно ментовское чутьё, хватит и обычного здравого смысла, чтобы понять, что у Юры что-то случилось. Тот, будто слыша его мысли, вдруг начинает всхлипывать, резко утягивает Витю в объятия, льнёт близко-близко, как обычно не позволяет себе на трезвую голову (а жаль, думает Витя грустно и тут же отмахивается от таких несвоевременных мыслей), явно пытается что-то сказать. Выходит у него, честно говоря, не очень: среди невразумительного бормотания получается разобрать только протяжное “Витя, Витя, Витя” и заплетающееся “Я пришёл, а там она …, а там он …”. Витя всё равно успокаивающе похлопывает друга по спине. Ничего, проспится – расскажет. Юре хорошо, он на табуретке, а вот у Вити от сидения на корточках затекают ноги, поэтому он единолично принимает решение переместиться из прихожей. Решить оказывается проще, чем сделать. Юра еле передвигает ноги, тянет вниз мёртвым грузом, и в комнату Витя его затаскивает с трудом. Дивана в его квартире нет: старый мать забрала с собой, когда переезжала к своему новому мужу, вместе с половиной остальной мебели, а Витя так и не нашёл замену. Не было ни смысла, ни денег. Так что в стельку напившегося Юру он, недолго думая, укладывает в свою собственную кровать, сразу переворачивая на бок, когда тот распластывается на спине (на всякий случай, Витя на работе насмотрелся всякого). Тот продолжает ворочаться, и Витя мягко трясёт его за плечо, пытаясь вразумить: – Лежи спокойно, Юрец, я сейчас вернусь. Юра недовольно смотрит на него ответ, насупившись, как обиженный ребёнок, совсем непонятно почему, но Витя (в этот раз) на его взгляд не поддаётся, уходит разыскивать по всё ещё не то чтобы прибранной квартире тазик и аптечку, тяжело вздыхая: он на такое не подписывался (наглая ложь: на Юру со всеми его причудами он подписался давным-давно, когда впервые подошёл к тощему, кудрявому мальчишке, неотрывно глядевшему на него своими большими голубыми глазами). Тазик удаётся найти в кухне, за таблетками от головы Юре на утро приходится лезть в глубину шкафа; зато когда Витя возвращается в свою комнату, тот уже благополучно спит. Витя вздыхает с облегчением: он своего друга любит любым (любит слишком сильно, совсем не по-дружески, так, как нельзя-нельзя-нельзя), но пьяный Юра очень далёк от Юры трезвого. Пьяный Юра состоит наполовину из ослиного упрямства и наполовину из необдуманных решений. Пьяный Юра – это нулевая вероятность его каким-либо образом остановить. Спать на полу Вите хочется не особо, так что он немного двигает Юру, а потом настолько аккуратно, насколько может, перелезает через него (хотя в таком состоянии-то его сейчас вряд ли что-нибудь способно разбудить) и ложится рядом, впихивается поближе к стенке. Он не думает, что Юрка будет сильно возражать: между ними около десяти лет дружбы, бесконечное (х̶о̶т̶ь̶ ̶и̶ ̶н̶е̶ ̶в̶с̶е̶г̶д̶а̶ ̶о̶п̶р̶а̶в̶д̶а̶н̶н̶о̶е̶) доверие и почти полное отсутствие личных границ. С ними бывало и не такое. Вдвоём на узкой кровати тесно, они как-никак оба здоровые лбы, но, улёгшись спина к спине, уместиться всё же кое-как получается. От Юриной близости тепло, даже чересчур тепло, но обратно вылезать и открывать форточку Вите уже совсем не хочется, так что приходится смириться. В голове всё ещё мухами роятся мысли, но усталость на удивление быстро затягивает его в сон.

***

Когда Юра просыпается, понять, что происходит, получается не сразу. Вчерашний вечер почти не сохранился в памяти; всё, что было после того злосчастного звонка от Саши, затянуто густой дымкой алкогольного опьянения. Голова раскалывается, к тому же Юру нещадно мутит, так что собрать мысли в кучку оказывается практически непосильной задачей. И всё же, открыв глаза, он замечает: свет через занавески падает определённо не с той стороны, обои на стенах не знакомые, зелёные в узорчик, а ярко-жёлтые, рядом нет кровати Руслана. Странно: вообще-то он почти всегда ночует дома. А ещё Юра ощущает чужой вес прямо за спиной, чувствует руку, закинутую ему на талию. Рука тяжёлая, крупная, мужская, и Юра понятия не имеет, как он мог оказаться в такой ситуации. Это ж надо было так охренительно напиться. Как ни странно, именно эта чёртова рука приводит его в чувство, когда он всё-таки набирается смелости посмотреть вниз на неё. Потому что Юра её знает, слишком хорошо знает, несмотря на похмелье; он её рисовал, наверное, сотни или даже тысячи раз, пряча потом наброски, от которых не хватало духу избавиться. Юра моргает несколько раз, вдруг это странное наваждение сойдёт. Витина рука на талии не пропадает. Это делает их положение одновременно гораздо лучше и в разы хуже. Юра пытается пошевелиться, чтобы если не выкарабкаться из кровати, то хотя бы немного отодвинуться, но рука на талии сжимается только крепче, а сзади раздаётся хриплый и сонный голос Вити, по-видимому разбуженного его телодвижениями, но не до конца проснувшегося: “Ну чего ты снова ворочаешься, угомонись,” – и Юра быстро притихает. Это же Витя. Потом им, скорее всего, будет очень неловко. Но пока что Юра прикрывает обратно глаза и расслабляется в тёплых объятиях Вити. Позволяет себе насладиться этим мимолётным моментом спокойствия и безопасности.