Былые чувства

      Дни пролетали мимо не отпечатываясь в памяти. Кто-то устраивал праздник в честь успешно одержанной победы над злом в лице старейшины Илина. Глава Цзян присутствовал, – нельзя ведь позволить кому-то усомниться в том, что он рад смерти своего шисюна-предателя. Цзян Ваньинь не рад. И не расстроен, впрочем, тоже. Сложно подобрать правильное описание пустоте внезапно образовавшейся внутри. Сравнение слишком громкое, но Цзян Чэн чувствует себя так, будто на месте золотого ядра у него снова образовалась холодная пустота. Но это не физическое, непонятное. Неправильное.       Да, именно неправильное. Цзян Чэн чувствует себя чашей изо льда, в которую решили налить горячий чай – трескается и плавится, под давлением того, чего быть не должно. Он не привык сбегать в иллюзии, но в реальность сейчас поверить просто невозможно. Совсем как реальность разбивается, расслаиваясь перед глазами, разбивается звонким ударом о стену чаша с вином. Нет – пустая, кажется. Дурной сон.       Пальцы Цзян Ваньиня скользят по черному, гладкому дереву, красная кисточка игриво щекочет запястье. Вэй Ин со своей чёртовой флейтой никогда не расставался, с тех пор как вернулся с Луаньцзан тёмным заклинателем. Чэньцин в руках главы Цзян любезно напоминает, что все случившееся является реальностью. Осколки лежат на полу, а по полу растекается что-то, что Цзян Ваньинь принимает за кровь. Но после того как на секунду закрывшиеся глаза распахиваются снова, он понимает, что это всего лишь недопитое вино. Забавно, оно ведь даже не алое.       Может, это он сошёл с ума?       Глава Цзян невесело усмехается, и пальцы невольно крепче сжимаются вокруг бамбуковой флейты. Как удобно устроились все в его жизни! – ушли, оставив его одного разбираться со всем. Цзян Чэн не скучает. Тоска по родителям уже притупилась и остыла, залитая кровью Вэней. Время может и не лечит, но по крайней мере, шрамы ноют не так сильно. Смерть А-Ли оставила после себя ненависть, обиду. На Вэй Усяня, на себя, на заклинателей, на весь этот проклятый мир.       Оказалось, дотянуться до Вэй Усяня было проще всего. После осады Луаньцзан Цзян Чэн не чувствовал вообще ничего, кроме тупого, бьющего по вискам болью, ощущения неправильности.       Возможно, он немного устал. От того, что не смог принять ни единого верного решения, которые все как на зло – именно сейчас возникают в мыслях и съедают молодого главу ордена заживо. Вернее, съедает ощущение того, что будь он другим, будь он лучше, все могло бы сложиться иначе.       Цзян Чэн не знает, зачем каждый раз как чертов дурак приходит сюда, чтобы провести руками по флейте. Убедиться, что она реальна. Где-то в глубине застывшего взгляда, возможно, теплится надежда, что сейчас пальцы пройдут сквозь чёрное дерево, и инструмент исчезнет, чудесным образом вернувшись к своему хозяину. Вэй Ин ведь не станет забывать свою дудку, как меч? Никогда так не делал, насколько Цзян Ваньинь помнит. Может быть, А-Ли позовёт есть суп из корней лотоса, и будет по-дурацки смотреть с любовью на своего павлина под изощренные кривляния Вэй Усяня.       Но пальцы всё же касаются дерева. Каждый раз. Кажется на секунду, будто оно тёплое. Будто кто-то только что держал в руках. Цзян Ваньинь качнул головой, отмахнувшись про себя от этой мысли, – показалось, – у Вэй Усяня после возвращения с Луаньцзан руки всегда были холодные, он помнит. Не уверен, почему запомнил такую мелочь, но каждое, даже случайное прикосновение к холодным рукам тёмного заклинателя, как на зло, сейчас вспоминаются особенно четко.             Появляется мысль, как можно было бы исправить это, а Цзян Чэн почти хочет истерически рассмеяться, осознавая её.       – Чэньцин... – тихое и задумчивое срывается с губ, преследуемое неровным, неуверенным смешком. Почему-то никогда раньше ему в голову не приходило, в честь чего же его шисюн назвал флейту именно так. Он понятия не имеет, какие иероглифы использовал Вэй Ин, от него можно было ожидать чего угодно. Но сейчас понять это становится почему-то очень важно. Цзян Чэн воспринимает это как должное, будто ему просто приказали задуматься над этим, и он подчинился. Глава Цзян перебирает варианты, крутя в руках флейту. Темно-синий взгляд, в котором появился лёгкий намек на осознанность, следит за красной кисточкой, – Былые чувства, – зачем-то проговаривает вслух, слышит тихий хруст глины от разбитой чашки на полу, чувствуя как прохладный ветер треплет рукав, будто непоседливый ребёнок.       А ведь окна закрыты, как и двери –не хватало ещё, что бы кто-то застал главу Цзян в таком трудном для толкования положении. Тем не менее ветру взяться неоткуда. Думать над этим сил нет, желания удивляться – тоже. Пусть будет знак свыше. Глава Цзян предпочитает не усложнять себе и без того нелегкую жизнь раздумьями на тему, какого черта Боги решили послать ему такой знак. Боги ли?       – Былые чувства, да?       Слова остаются горечью на языке и пеплом оседают в лёгких. Так и вертится на кончике вопрос "Какие же, Вэй Ин?" но Цзян Чэн не уверен, что хочет знать ответ. И понимает, что в любом случае его не получит. К лучшему, возможно, иногда спать без таких знаний проще. Впрочем, в независимости от наличия таких знаний, сон Цзян Ваньиня и сейчас с трудом поддаётся под то, что подразумевается под словом "спокойный".       Будто в наваждении, он снова проводит пальцами по черному дереву – зеркалит движения Вэй Усяня, тот делал так же. Цзян Чэн, как назло, очень хорошо помнит эти бледные руки с длинными, музыкальными пальцами.       Борется с собой мысленно, желание спрятать инструмент и никогда его больше не видеть, уступает невесть откуда взявшемуся порыву поднести дицзы к губам. Цзян Чэн не делает ничего, стоит и смотрит на Чэньцин, на какие-то былые чувства. Холодеет Цзян Чэн то-ли от собственных глупых догадок, (на которые лихорадочный разум не скупился) то-ли от того, что Боги решили продолжить посылать ему знаки свыше. Вопрос, появившийся у Цзян Ваньиня ранее требует ответа как никогда. Кажется, со спины его обнимает... просто холод, на самом деле. Да, по форме прикосновения холода на талии напоминают человеческие руки, но Цзян Чэн гонит эти мысли, а вот себя заставить пошевелиться не может. Его будто сковало тонкой пленкой льда – одного осторожного движения достаточно, чтобы хрупкая иллюзия рассыпалась и обратилась лишь каплями воды на полу.       – Не помогаешь, – сквозь зубы шипит глава Цзян, чувствуя как подкатывает нечто похожее на раздражение. О. По крайней мере, кулак у него начинает привычно чесаться. Это божественное предзнаменование, чем бы не являлось, определенно не помогает ему справиться с собственной разыгравшейся из-за предположений, фантазией, – Вэй Ин, – произносит уже тише, с лёгкой неуверенностью, будто зовёт, и почти сразу чувствует, как исчезает окруживший его холод. Испугался, надо же? Цзян Чэн обычно не обращался к нему по детскому имени.       Цзян Ваньинь чувствует вполне отчётливое раздражение. Наверное, впервые после осады Луаньцзан он чувствует что-то настолько явственное и реальное. Глава Цзян может признать, что он зол и раздражён. Больше на себя, но винить божественное предзнаменование проще. Этот наглый холодный призрак выбил его из колеи. Ещё и эта флейта. По имени её Цзян Чэн теперь не зовёт даже в мыслях. Он недоволен и зол, потому что очень хочет хорошенько приложить наглого призрака головой о стол, но честно говоря, сомневается, что это осуществимо в нынешнем состоянии потустороннего гостя. Цзян Ваньинь не уверен, что это: призрак, заблудившийся дух или что-то в этом роде, но жалеет, что осязаемого тела у этой твари по всей видимости нет. Он надеется, что по крайней мере, нечисть помимо этой конкретной не сможет проникнуть на территорию Юньмэн Цзян. А ещё надеется, что сердце, казалось бы, замершее, перестанет бешено колотится о ребра, – как глупо. Цзян Ваньинь не позволяет робкому огоньку надежды вспыхнуть и объять его пожаром, возвращает флейту на место и отходит на несколько шагов. Верить в то, что призрак, который решил поразвлечься за его счёт может быть Вэй Усянем кажется неправильным. А надеется что это так, мало того что неправильно, к тому же глупо и жалко. Да и какой толк Цзян Чэну от бестелесного призрака? Вот если его изловить, толк будет. Можно будет его развеять и лишить шанса на перерождение, но Глава Цзян хочет Вэй Ина, – призрака, душу, или чем там он сейчас является? – себе. Чтобы заставить ответить за всё, конечно. В том числе за то, что из оцепенения Цзян Чэна вывело прикосновение бестелесного холода к губам. Да, он определенно этим займётся.