Гореть

— Вам бы в пару встать, — шутит Влад, приветствуя их за общим столом на банкете после завершения чемпионата, — разнесли бы всю фигурку.       Горелкин улыбается и легко толкает Семененко в плечо. Женя нервно смеется, где-то в глубине души признаваясь, что мечтает встать с Даней в пару слишком давно. Но… — А меня куда денете?       Но. Вот оно.       Соня потрясающая. Соня шикарная. Именно такая и должна быть рядом с Даней: безумно красивая, эффектная и с ярчайшим характером.       Не парень с типичной внешностью, с обычными глазами, с соломенными жесткими волосами и огромными синяками под глазами.       Женя не вспомнит, когда именно он попал. Когда именно был готов тратить все призовые на сапсан, лишь бы увидеть, хотя бы на пару часов. Лишь бы смеяться вместе, вживую, чтобы улыбка ему одному. Или молчать, или слушать, или говорить самому.       Ему нравится абсолютно все, если это связано с Даней. — Это моя любимая песня, — вздыхает Соня, — мы идем танцевать, — и Женя боковым зрением замечает движение стула. И еще одного. — Жень, — на плече появляется чужая теплая рука, заставляя обратить внимание, — ты с нами?       Даня смотрит на него. Две темные пряди выбились из уложенной челки. Хочется поправить их, но вряд ли получится оправдать это тягой Жени к перфекционизму.       Разве что, Горелкин — синоним перфекционизма.       Семененко преступно долго не отвечает, смотря в ответ, раздумывая, сколько еще он может молчать, лишь бы чувствовать прикосновение сквозь рубашку. Даня ждет. И Соня тоже.       Соня. — Нет, — качает головой, — не пойду.       Жене кажется, что в глазах напротив что-то погасло. Наверное, блики.       Они уходят, Семененко тянется через стол за вином и наливает полный бокал. Петя, сидящий напротив, подозрительно смотрит. — Бронзу отмываю. — Ты золото так не отмывал. — Это другое.       Петя прыскает и втыкается обратно в телефон. Женя делает несколько глотков и находит утешение в разговоре с Дикиджи.       Мелодия с убитой популярной сменяется на плавную. Это все еще попса, но текуче медленная, ровная. Семененко размеренно качает головой, не прерывая диалог с Владом, пока ему глаза не засвечивает световой луч, заставляя зажмуриться и повернуть голову в другую сторону, открывая глаза.       И лучше бы не открывал.       Он смотрит на танцпол, где куча пар, сплетаясь между собой, лавируют на ничтожно малом пространстве. Но в этой куче, еле различимой в затемненном синем освещении, он цепляется за знакомую спину, из-за плеча которой проглядывают светлые волосы и огромные голубые глаза. Соня сжимает пальцы на предплечьях Даниила — Женя сжимает пальцы на уже пустом бокале из-под вина. — Жень? — говорит Влад, — Жень, ты тут?       Женя не отвечает. Жене душно. Женя списывает это на черную рубашку. Хочет расстегнуть пуговицы у горла, но трогает уже распахнутый на три пуговицы воротник и понимает, что причина не в этом. Он смотрит на Даню с Соней и хочет задохнуться.       Семененко отводит взгляд на стол, дотягивается до единственно нетронутой стопки, игнорируя мычание Пети, и закидывает в себя. Прикладывает все силы, чтобы не смотреть в сторону танцпола, но все равно глазами возвращается туда. Соня улыбается и обнимает Даню за плечи, его руки у нее на талии, он плавно ведет ее под музыку.       У Жени эта картинка больно выжигается на сетчатке и он не выдерживает, вскакивая из-за стола. Его несет по коридорам, на лестнице его кто-то окликивает — Семененко не обращает внимания. Выходит на улицу, еле удерживаясь на скользких ступеньках, не покатившись кубарем.       А может, лучше бы убился.       Ему горло сводит холодной судорогой, но внутри что-то бурлит неистово, Жене кажется, что его сейчас разорвет. Он не выдержит и разлетится на тысячи осколков прямо сейчас, прямо тут. Семененко вновь жмурит глаза, будто надеясь сдержать себя в хрупкой оболочке.       Но перед глазами вновь Соня и Даниил. Соня и Даня. Вдвоем. Он до боли сжимает веки, впивает ногти в пальцы, а картинка все ярче и ярче. Уши закладывает, в голове шум бьет, и сквозь него тихое: — Жень?       Женя резко распахивает глаза.       Он не сразу понимает, что перед ним стоит Горелкин. И что ему на плечи накинута куртка, а в чужих руках — его любимый шарф. Семененко задумывается, сколько он тут простоял. Ведет плечами, не чувствуя застоя в мышцах. Наверное, не так долго, чтобы окоченеть совсем. Женя вытягивает уже руки, чтобы забрать шарф, но Даня поднимает свои быстрее, накидывая на шею и бережно завязывая узел спереди. Семененко опускает взгляд, рассматривая. Он бы так аккуратно не завязал. — Почему ты здесь?       Даниил чуть хмурит брови. — А где мне еще быть? — В зале, — отвечает Женя, — ты же танцевал с…       «с Соней».       Имя так и застревает поперек горла. — С Соней, — договаривает Даня. Женя прикусывает губу и кивает, отворачивая голову, — я увидел, что ты ушел. Хотел убедиться, что все в порядке. — Все в порядке, — Семененко поворачивает голову, тут же осекаясь. Возможно, звучало слишком грубо, он так не хотел, — не переживай, можешь идти.       Тут же морально готовится, что Даня пожмет плечами и уйдет. Сам же попросил?       Но Даня не уходит. Лишь голову задирает и смотрит, как снег под фонарем кружит. Женя залипает на линию челюсти, на тающие на длинных ресницах снежинки и пытается понять, какое из этих наказаний хуже. — Я с тобой хочу быть, — Семененко не успевает открыть рот, чтобы задать вопрос, как на него уже ответили, — с тобой. Не с Соней.       Они смотрят друг на друга. У Дани все еще выбиты прядки из прически. Женя делает усилие над собой и вытягивает руку, замирая у самых волос. Заглядывает в глаза, задавая немой вопрос. Горелкин улыбается легко уголком губ. Наверное, можно.       Семененко аккуратно приглаживает волосы. Даня позволяет. — Ты же знаешь, что у нас с Соней ничего нет.       Женя замирает. Почему он это говорит? — И не может быть. Она это знает. Потому что мне нужен партнер. Партнерша на льду уже есть. — Повтори, — Семененко хрипит, прокашливается и говорит еще раз громче, — повтори. — Мне нужен партнер, а не партнерша.       Женя не верит. Ему кажется, что он спит. Потому что Даня вот так близко, делит с ним одно дыхание и говорит такое. Он настолько пьяный, что ему это видится? Семененко незаметно щипает себя за руку и больно прикусывает губу, пропуская выдох.       Он чувствует себя так, будто заходит на четверной аксель. Что будет после прыжка? Он выедет или разложиться на льду костями? А если прямо сейчас остановиться, поберечься. Ничего тогда не случится.       Но Горелкин — танцор. Ему прыжки чужды. И эта неизвестность в секунды полета. Даня о другом. Он ответственность за другого человека берет головой и сердцем. И поэтому говорит: — Я сейчас сделаю кое-что, — переходит на сбивчивый шепот, — пообещай, что не сбежишь сразу.       «Обещаю».       Даня наклоняет голову и прижимается губами. Женя чувствует мягкость губ своими и тепло, оно вспышками по венам расходится, заставляя судорожно вдыхать. Семененко дрожащими пальцами хватается за предплечья и жмется ближе, второй ладонью под распахнутую куртку ныряя, укладывая на грудь, где чужое сердце заходится так сильно, что в это сложно поверить. Ему отчаянно хорошо, но Горелкин медленно двигает губами и это окончательно сводит с ума. Женя на пробу прикуывает нижнюю, и тихое мычание вызывает табун мурашек по коже.       Женя хочет умереть в этом моменте, потому что никакое золото, никакая олимпиада с этим не сравнится. Он не уверен, что чувствовал что-то лучше в своей жизни.       Он не сразу понимает, почему Горелкин вдруг отстраняется, и еще мгновение слепо тянется вперед за прикосновением, пока не слышит смех за спиной. Его пробирает холодом по позвоночнику.       Что они творят. А если кто-то увидел?       Они даже не отошли от здания, стоят под фонарем, открытые для всех. Женя поднимает испуганный взгляд на Даню, но тот стоит непроницаемо, смотрит ему за спину. Семененко узнает голос Алиева: — Вы чего тут? — Жене плохо стало, — откликается Горелкин, — решили подышать.       Жене действительно плохо от происходящего.       Дима задает еще несколько дежурных вопросов, пока не вклинивается Марк, норовящий спасти всех и вся. Горелкин какими-то невероятными уловками убеждает, что все хорошо. Женя все это время боится обернуться, крепко-накрепко схватившись за рукав чужой куртки. — Они ушли, — тихо говорит Даня, склоняя голову к его уху, — Жень, слышишь?       Женя чувствует чужое дыхание, щекочущее раковину и выдыхает: — Поехали, пожалуйста, в номер.       Горелкин кивает, тут же выуживая телефон из кармана. Женя замечает несколько сообщений от контакта «Соня» и под лопатками неприятно свербит. Но Даня смахивает их, вызывая такси.       И это самые долгие 14 минут в жизни Семененко.       Они едут на заднем сидении в полном молчании, разбавленной мычащим шансоном водительского плейлиста. Женя перебирает руки и косится время от времени на Даню, который смотрит в окно всю поездку. Ему ужасно хочется прикоснуться, теперь, когда можно, когда сам Даня зеленый свет дал. Хочется взять за руку, обнять, потереться носом о щеку или…       Или. Сегодня точно или.       Откуда у Горелкина столько выдержки — Женя не понимает. Он сам взвинчен и представляет из себя один сплошной нерв. Дотронься — расшибет током.       И Даня дотрагивается, но током расшибает Женю.       Горелкин прижимает его сильными руками к стенке номера. Семененко даже если бы хотел — не вырвался бы. Даня этими руками другого человека на коньках через весь лед проносит. Потрясающе.       Женя дышит тяжело, пытается притянуть за шею к себе ближе, но не сдвигает тело даже на миллиметр. Горелкин расслабляет хватку, одну руку укладывая на щеку, тихо говоря: -Ты губу прикусил.       И подушечкой пальца проводит по ранке. Семененко забывает, как дышать и пытается не заскулить. Даня убирает руку и целует.       Теперь им обоим нестрашно, и Женя сам форсирует: проходит языком по небу, довольно улыбаясь, чувствуя судорогу, прошедшую под его ладонями. Горелкин зачем-то отстраняется: — Если мы сейчас не остановимся… — Не остановимся, — рычит Женя.       И вновь прижимается губами, утягивая вглубь номера. Рубашку расстегивает, на свою не хватает терпения, стаскивая через голову. Горелкин опускается на кровать, утягивая Женю на себя, вынуждая сесть на свои бедра. Семененко корпусом подается вперед, опрокидывая Даню на спину и нависая на вытянутых руках сверху.       Карие глаза слишком темные. Черные, то ли от отсутствия освещения, то ли от чрезмерно расширенного зрачка. Женя завороженно наблюдает, как едва различимая радужка дергается, и где-то на дне плещется огонь. Пламя, к которому Семененко слепо тянется, позволяет ему поглотить себя. Потому что без него холодно, без него он мерзнет до самого сердца.       Даня переворачивает их. Опускается и выцеловывает шею, ключицы, поджавшийся от удовольствия живот. Там, где его губы касаются тела взрываются искры, Женя жмурится и не знает, куда себя деть. А потом Горелкин снимает с него брюки с бельем и он совсем как человек пропадает.       Даня проводит теплой рукой по уже вставшему члену, оттягивая плоть и медленно опуская ладонь вниз. Повторяет еще несколько раз, чуть сжимая, заставляя у Жени все внутри сжаться. Семененко ногти вдавливает в чужие крепкие плечи и дышит через рот. Приоткрывает глаза, встречаясь взглядом, ловя улыбку на свою реакцию и не сразу осознает, что Горелкин делает дальше.       Ему нравится, чертовски нравится.       Он чувствует язык на плоти, горячо обводящий головку. Женя распадается на кусочки, Даня берет в рот половину органа и изводит лишь сильнее. Насаживается почти до упора, интенсивно двигая головой. Семененко чувствует слишком много всего, он сжимает пальцами простыни до побелевших костяшек и мечется по кровати. Горелкин сильной рукой прижимает его бедра, намекая не двигаться. — Даня, — жалобно, — пожалуйста.       Сам не понимает, о чем просит. Но Даня на это отстраняется, выпрямляясь и Женя ловит его за шею, чтобы поцеловать. Рука возвращается на член, и Семененко ответно стонет в чужие губы. Грудь горит от чувств, внизу живота сладко стягивается узел. Ладонь двигается быстро от основания, надавливая у конца, подводя к краю. Он запрокидывает голову и изливается, пока Даня, не сбавляя темп руки, целует его шею, прикусывая.       Женя дышит загнанно и утыкается носом в ямочку между плечом и шеей. Вдыхает запах кожи и успокаивается, ощущая, как вместо огня внутри остается приятное тепло. Даня шепчет ему на ухо что-то ласковое, Семененко хочется то ли начать мурлыкать от шепота, то ли уснуть в чужих объятиях. Но отгоняет наваждение, собирая силы и тянется рукой к ширинке. Горелкин пытается спорить, но давится словами, стоит Жене ногтем провести по головке. Женя ухмыляется, размеренно проводя ладонью по твердому органу, размазывая предэякулят по всей длине.       Не одному ему сегодня мучаться.       Дане хватает нескольких размашистых движений, прежде чем он сам начинает толкаться бедрами в кулак. Семененко послушно ускоряется, не желая мучить ни себя, ни Горелкина. Завороженно смотрит, как Даниил сводит брови, поджимая губы и дышит через нос на свист. Женя думает, что ничего красивее этого не видел.       Им еле хватает сил дойти десять шагов до душевой, чтобы смыть с себя беспорядок водой из раковины. Они скидывают испорченный плед с кровати и заваливаются под одеяло, прижимаясь друг к другу и переплетаясь конечностями.       Утром Женя просыпается от настойчивого звука пиликания. Выпутывается из плена рук Горелкина и идёт в коридор, чтобы в ворохе одежды отыскать телефон Дани. Видимо, он забыл переключить его на беззвучный режим вечером. Семененко поднимает его, выключая звук и цепляясь взглядом за многочисленные уведомления от Сони. — Жень? — сонно отзывается Даня, приподнимаюсь на локтях, — ты чего? — У тебя телефон изводится, — отвечает, — я проснулся, — и подходит к кровати, передавая его Горелкину. Даня берет телефон, хмурясь, мимолетно пролистывая уведомления и ставит на авиарежим. Откладывает на тумбочку, хватает Женю за запястье и тянет обратно в кровать. — А ответить? — удивляется Семененко, пока его утягивают под одеяло, — вдруг там что-то важное. — Потом отвечу, — говорит Даня, перекидывая руку через живот Жени, — самое важное сейчас рядом со мной лежит.       Женя счастливо засыпает.